Неподходящее занятие для женщины - Филлис Дороти Джеймс

– Но он вовсе не ошибся, сказав, что звонил Марк. Все его манеры выдавали это. Он отлично знает, что именно он слышал. Он в этом, конечно, ни за что не признается, но в глубине души уверен, что никакой ошибки не было.

– Он вел себя в точности так. как положено старому слуге. В этом – весь Бенскин, – заметил Хьюго. – Он обожает порассуждать о том, что молодые джентльмены теперь пошли не те, что прежде. Конечно, не те, черт возьми! В излюбленные Бенскином времена джентльмены носили бакенбарды и одевались так, чтобы их с первого взгляда можно было отличить от плебеев. Бенскин с радостью вернул бы эти времена, если бы мог. Честное слово, это просто ходячий анахронизм.

– Да, но при всем том он не глуховат. Я нарочно задавала ему вопросы негромко, и он все прекрасно расслышал. Неужели вы действительно думаете, что в тот раз он ошибся?

– Послушайте, Корделия! Не можете же вы подозревать, что сэр Роналд причастен к смерти сына? Будьте логичны. Надеюсь, вы согласитесь, что всякий убийца, если только он в своем уме, хочет остаться безнаказанным? Сэр Роналд Кэллендер, каким бы дерьмом он ни был, человек, безусловно, умный и расчетливый. Марк мертв, тело его кремировали. Никто и не заговаривал об убийстве. И вот сэр Роналд нанимает вас, чтобы опять все взбаламутить? Зачем ему это, если он хочет что-то скрыть? Ему ведь даже не нужно отводить от себя подозрения. Его никто ни в чем не подозревает.

– Я вовсе не подозреваю его в убийстве сына. Ему неизвестно, почему Марк умер, и он очень хочет это знать.

Поэтому-то я здесь. И все же я не могу понять, почему он солгал об этом телефонном звонке.

– Для этого у него вполне мог быть десяток совершенно невинных поводов. Если Марк решил позвонить ему в колледж, значит, дело было очень срочное. Вполне возможно, что его отец не хочет теперь предавать его огласке, потому что оно могло пролить свет на причины самоубийства сына.

– Тогда зачем было поручать мне расследование этих причин?

– Верно. Вы мудры, как всегда, о прекрасная Корделия! Хорошо, можно я попытаюсь еще раз? Представьте, что Марк попросил его о помощи: срочно приехать или что-то еще, на что добрый папаша ответил отказом. Могу вообразить себе его реакцию: «Ты ведешь себя по меньшей мере странно, Марк. Ты же знаешь, что я ужинаю с ректором. Не могу же я бросить свой бифштекс и кларет только потому, что ты устраиваешь истерики по телефону. Возьми себя в руки сейчас же!» Как бы все это выглядело в суде, а? – Голос Хьюго тут же принял жестко официальный тон: – «Нам не хотелось бы усугубить горе сэра Роналда, но мы все же вынуждены заметить и просим занести это в протокол как достойный сожаления факт, что он предпочел игнорировать столь явный зов о помощи. Если бы он поспешил на выручку сыну, жизнь этого талантливого молодого студента была бы, несомненно, спасена». Насколько я заметил, все самоубийцы в Кембридже оказываются талантливыми и подающими надежды. Интересно, доживу я до того дня, когда в характеристике деканата прочту, что некто покончил с собой как раз вовремя, чтобы избавить власти от необходимости вышвырнуть его из университета за неуспеваемость.

– Марк умер между семью и девятью часами вечера. Этот телефонный звонок – алиби сэра Роналда.

– Сам он вряд ли так считает. Ему не нужно никакое алиби. Если вы знаете, что вы ни при чем и что вас никто ни в чем не подозревает, об алиби вы просто не думаете. Алиби беспокоит только преступника.

– Да, но откуда Марк знал, где ему искать отца? Следователю сэр Роналд сказал, что не разговаривал с сыном больше двух недель.

– А вот это интересный вопрос. Задайте его мисс Лиминг. Или еще лучше – спросите Ланна, в самом ли деле это он звонил в колледж. Кстати, если вы ищете злодея, то лучшей кандидатуры, чем Ланн, вам не найти. Мне этот тип всегда казался зловещим.

– Я не знала, что вы с ним знакомы.

– О, в Кембридже его любая собака знает. Он носится по городу на этом своем ужасном фургоне без окон с такой ожесточенной целеустремленностью, словно ему поручили доставлять в газовые камеры непокорных студентов. Ланна знают все. Улыбается он редко, но уж если улыбается, то так, словно сам себя изнасиловал. На вашем месте я бы этим Ланном занялся основательно.

Они пошли дальше в молчании. Вечерний воздух был теплым и ароматным. Повсюду уже горели огни. На Корделию навалились вдруг одиночество и грусть. Будь Берни жив, они обсуждали бы сейчас обстоятельства дела, удобно устроившись в самом дальнем углу какого-нибудь кембриджского паба, огражденные шумом и облаками табачного дыма от постороннего любопытства. Это был бы негромкий разговор на понятном им одним жаргоне. Им было бы о чем поразмыслить. Например, о личности молодого человека, над изголовьем которого висел шедевр живописи, но который купил тем не менее дешевый журнальчик с вульгарными голыми девицами. Или журнал принадлежал не ему? Тогда как страница из него оказалась в траве у коттеджа? Стоило обсудить причины, заставившие отца солгать о последнем телефонном звонке сына, незаконченную работу в саду и брошенный грязным инструмент, цитату из Блейка, аккуратно отпечатанную на машинке. Они поговорили бы об Изабел, которая явно перепугана, и о Софи, которая безусловно честна, и о Хьюго, которому наверняка что-то известно о смерти Марка. Впервые Корделия почувствовала сомнения в своей способности справиться с этим делом в одиночку. О, если бы рядом был кто-то надежный, кому можно было бы довериться! Она снова подумала о Софи, но нет – она же была возлюбленной Марка, она сестра Хьюго. Софи – лицо заинтересованное. Корделия была одна, но в конце концов ей не привыкать.

На углу Пэнтон-стрит они остановились, и Хьюго спросил:

– Вы вернетесь на вечеринку к Изабел?

– Нет, спасибо. У меня еще есть работа.

– Вы остановились в Кембридже?

«Просто ли вежливым любопытством продиктован этот вопрос?» – подумала про себя Корделия и, сразу сделавшись осторожной, ответила:

– Да, я тут нашла невзрачную, но очень дешевую гостиницу у вокзала.

По-видимому, эта ложь его удовлетворила, и они распрощались. Она вернулась на Норвич-стрит. Малолитражка стояла на месте, прямо против дома номер 57, но сам дом был теперь темен и неприветлив. Его окна смотрели на Корделию холодно и негостеприимно.

* * *

Она так устала к тому времени, когда добралась до коттеджа, что не нашла в себе сил отогнать машину в укрытие и припарковала ее рядом. Садовая калитка скрипнула у нее под рукой. Ночь была темная, и ей пришлось достать из сумки фонарик. Следуя за кружком его света, она обогнула дом и подошла к задней двери. Открыв замок, она ступила внутрь. Свет фонарика, который держала ее усталая рука, причудливо заплясал по дощатому полу. Потом, подчиняясь ее невольному движению, он дернулся вверх и осветил то, что свисало с крюка в потолке. Это был валик с кровати. Верхний его конец туго перетягивала проволока, образуя нечто похожее на голову, на нижний – были напялены брюки Марка, пустые штанины нелепо болтались, одна выше другой. Она стояла, глядя на все это, парализованная ужасом, и до нее донеслось легкое дуновение, словно в открытую дверь прошмыгнуло какое-то невидимое живое существо.