Главный фигурант - Вячеслав Денисов

Кряжин прищурился и оторвал взгляд от листов бумаги.

– Кажется, вы очень дорожите работой на телевидении. Нет? Я бы даже сказал, что это было мечтою вашего детства. Вы жертвовали столь многим, что часто даже тренировались у зеркала, чего обычно не делают другие журналисты, и даже перелопатили гору литературы. И потерять эту работу было бы для вас таким ударом, что вы согласитесь беспрекословно выполнять мое любое распоряжение, лишь бы я помог вам восстановиться на седьмом канале. Где я ошибся?

Шустин был поражен столь сильно, что даже склонил голову набок. Она вдруг стала тяжела для слабой шеи репортера. Кряжин продолжал:

– За все то время, что вы находитесь здесь, а вашу речь в общей сложности я слышал минут пятнадцать-восемнадцать, вы ни единожды – я подчеркиваю – ни единожды не произнесли букву «р», – советник выждал мгновение, наблюдая за реакцией журналиста, и стал играть на столе пачкой сигарет. – Это говорит о том, что вы не желаете, чтобы люди видели ваш дефект речи. Потому что вы букву «р», несомненно, не выговариваете – готов побиться об заклад. Но вы натренировались излагать мысли синонимами, применять тавтологию, словом, все приемы, лишь бы не произносить злосчастную букву. Научиться этому за месяц не получится. Скорее, на это уйдут годы. Значит, эти годы вы репетировали, что говорит о сумасшедшем желании не картавить, ибо человека с дефектом речи перед камерой не поставят. Из этого я делаю вывод, что это дело вашей жизни. Учитывая изложенное, вряд ли вы захотите потерять работу, на приобретение которой ушло столько сил.

Шустин выдохнул и уложил шапку на колени. Пригладил ее, истерзанную за день, и успокоился.

– Я еще г’аз подтвег’ждаю свою готовность к сотг’удничеству.

– Больше ничего не хотите добавить?

Советник затянулся дымком, и в глазах его заискрились странные огоньки. Он еще раз включил диктофон и от начала до конца вторично прокрутил запись путешествия репортера по Москве.

– Господин Шустин, с этого момента я несколько ограничу свободу вашего передвижения. Однако внакладе вы не останетесь. Кажется, вы стремились к тому, чтобы пройти дорогой убийцы? Такая возможность будет вам предоставлена. Впервые в жизни вы станете непосредственным участником расследования тяжкого преступления, – и глаза снова сверкнули. – Но есть в этом и свои неприятные стороны. Все время пути вы будете находиться рядом со мной. И попробуйте только пожаловаться. (Шустин решительно отмахнулся от Кряжина, как это делают, когда не хотят о чем-то и слышать.) Вас жена не потеряет?

– Спасибо, – почти шепотом сказал журналист, на которого в течение дня невероятное сыпалось попеременно с очевидным. Он ожидал удачи, но не в таком виде. – Вы плохо пг’едставляете, что делаете для меня.

– Нет, – придавливая саркастические нотки в своем голосе, возразил ему Кряжин, – это вы плохо представляете, что я для вас делаю. Просто мне некуда вас девать на то время, пока я устанавливаю вашу непричастность к преступлению на Знаменке. Отпустить же не могу – уж не обессудьте, а водворить под стражу не имею права. Так что жена?

– У меня нет жены, – впервые в жизни Шустин произносил это с радостью.

– У вас есть с собой деньги на пропитание? Кормить и покупать вам носовые платки я не собираюсь.

Репортер с порозовевшими щеками обыскал сам себя, выложил на стол около шестисот рублей и, даже не любопытствуя, на сколько дней придется распределять эту сумму, решительно заявил, что хватит.

Сидельникову такое завершение разговора пришлось не по душе. Не хватало, чтобы этот неприятного вида коротышка следовал с ними, как волочащаяся за каторжанином гиря, и совал свой нос в действия, тайна которых гарантирована Законом об оперативно-разыскной деятельности. О законе, регламентирующем действия прокуратуры, капитан МУРа не думал – советнику виднее, как использовать Шустина в своих интересах. Однако перечить следователю Сидельников не решился. В конце концов, это дело его, Кряжина. Дело капитана – помогать советнику в разрешении проблемы почти личного характера, для чего Сидельников и взял семь выходных подряд за неиспользованные отгулы почти круглосуточной службы.

В том, что проверка результатов расследования Вагайцева – это инициатива Кряжина, сыщик не сомневался. Но на то он и... товарищ Кряжина, чтобы не задавать лишних вопросов.

Рассуждая, муровец едва не употребил слово «друг», но вовремя спохватился, вспомнив, что по отношению к нему данное определение тот не употребляет.

Автомобиль Шустина, внешне очень напоминающий очертания своего хозяина, было решено оставить у прокуратуры. Путешествовать на нем журналисту было уютно, чего не скажешь о компании, в которую входил старший следователь Генпрокуратуры, чей вес приближался к центнеру, и сотрудник МУРа, чей рост был выше ста восьмидесяти сантиметров. «Тойоту» придвинули поближе к воротам, сами же уселись в «Волгу», за руль которой Кряжин усадил Сидельникова. Водитель Дмитрич из транспорта был изгнан, чему был несказанно рад – сколько времени будет отсутствовать служебный транспорт, столько он, Дмитрич, будет смотреть телевизор в комнате для отдыха.

Сидельников

Можете меня убить на месте, если я понимаю, что делает Кряжин. Работать с ним мне приходилось не раз, и всякий раз это доставляло мне удовольствие. Человек он собранный, умеет слушать, но поступает всегда так, как считает нужным, а не как того требует очевидность происходящего. Удивительно, но при этом мне редко приходилось становиться свидетелем его поражений. Несомненно, в нем живет недюжинный ум и величайшая собранность, однако в то же самое время я часто наблюдаю, насколько он раним и беззащитен тогда, когда речь заходит о чем-то более будничном, бытовом. Может надуться, если ему намекнуть на начинающую скрываться пряжку брючного ремня, и в то же время остаться невозмутимым, услышав резонное замечание о приближающейся ошибке в следствии. Можно было бы заявить, что он кладезь противоречий, недоступный пониманию окружающих, однако как же тогда понимаю его я – представитель этого окружения?

Кряжин принял дело, чтобы кого-то выручить. Такое частенько случается и у нас, в МУРе. Заболел человек или уходит в отпуск – ему необходимо спихнуть со своего производства все дела. И ничего страшного нет в том, если дело доделает другой, хотя бы и отличающийся по складу характера и методам работы сотрудник. Но нынче, как я понимаю, случилось непредвиденное. Кряжин вызвался обеспечить отход кому-то, и «попал» сам. Из имеющихся у меня клочков информации мне известно, что советнику осталось передать дело в суд, отписав при этом обвинительное заключение. Это означает, что следствие закончено, и в части предварительного следствия, до следствия судебного, необходимо лишь выполнить связанные с маранием бумаги формальности.

Но коль скоро мне позвонил Кряжин и коль скоро поинтересовался, есть ли у меня свободное время в виде неиспользованных отгулов, все не так просто. Отгулы у меня есть, хоть и собирался я использовать их совершенно не так, как предлагает Кряжин. Однако не выполнить его просьбы я не могу.