Темный инстинкт - Татьяна Степанова

— Марина Ивановна, мы внимательно вас слушаем, — Кравченко наклонился к ней. — Значит, теперь вы хотите, чтобы мы делали то, за чем вы нас сюда вызвали?

— Не оставляйте меня, — полные плечи ее тряслись точно студень. — Я не знаю даже, что вам сказать, как вас попросить ОБ ЭТОМ. Но.., умоляю вас! Я заплачу сколько скажете! Только найдите его, отыщите, ведь вы умеете это, вы знаете, как это делается… Вы… Поймайте его, пока он не убил кого-то еще!

— Вы хотите, чтобы мы с Сергеем занялись поисками сбежавшего психа?

— Да, да! Отыщите убийцу моего мальчика, я заплачу сколько скажете! Умоляю.

— Марина Ивановна, а вы абсолютно, на все сто процентов уверены, что тот полоумный беглец и убийца вашего мужа — одно и то же лицо? — тихо спросил Кравченко Она взглянула на него — глаза ее были сухи и снова блестели, словно у больного в горячке.

— Я не понимаю вас, Вадим.

— Все вы прекрасно понимаете. Вы уж простите, если в эту минуту я скажу кое-что не совсем приятное. Но в такой ситуации я вынужден отбросить всякие сантименты. Сережа, помолчи, пожалуйста! Так вот. Я хочу услышать от самой Марины Ивановны, коль она сама теперь возвращается к тому, о чем просила в одном письме, от которого впоследствии отказалась, очертить нам рамки, так сказать, наших будущих действий. Так нам искать убийцу Андрея исключительно за пределами этого дома или и в этих вот гостеприимных стенах тоже?

Зверева закрыла глаза. Мещерскому стало до боли жаль ее: Вадька не понимает, что ли, что так нельзя? Это все равно что бить лежачего. Ведь самое страшное для нее сейчас — это мысль о том, кто убил. Она действительно все прекрасно понимает, ведь она мудрая женщина. Только ей очень хочется услышать от посторонних, чужих ей людей спасительную весть: «Не мучай себя, не плачь, не казни, не терзай себя еще и из-за ЭТОГО. Все это не имеет к близким тебе людям никакого отношения. Да, твой четвертый муж погиб, царствие ему небесное, но это всего лишь трагическая случайность. И ОНИ, те, которых ты любишь, чисты перед тобой. Это все тот ненормальный, которого ищут в округе с собаками и фонарями, и вот уже выследили, уже почти схватили и вот-вот будут судить…»

— Успокойтесь, — снова попросил он. — Мы — ваши друзья и не сделаем ничего такого, что причинит вам боль.

Поверьте, все, что мы говорим, о чем спрашиваем, — все это ради вас.

— Я верю, спасибо, — певица кивнула. — Я.., мне только страшно об этом говорить. И страшно слышать…

Кравченко поднялся и отошел к окну. На фоне озера и темно-зеленых сосновых крон он смотрелся весьма живописно.

— Марина Ивановна, ответьте нам, пожалуйста, только искренне: в том самом письме вы просили помощи и защиты? — спросил он громко.

— Просила. Но это очень глупое письмо! Мне стыдно за него.

— Письма пишут под влиянием чувств. А стыдятся чувств только бесчувственные болваны, простите за грубый каламбур. То письмо и описанный в нем сон были следствием стресса, который вы пережили. Так вот, я хотел бы узнать: что конкретно, при каких обстоятельствах и где именно с вами приключилось?

Мещерский искоса наблюдал за Зверевой. Она явно колебалась. Рассказывать что-то после смерти Шилова и, главное, после весьма недвусмысленного намека Кравченко о замешанной в преступление семье было для нее очень даже проблематично. И она взвешивала про себя, а надо ли посвящать чужих в мир своих переживаний, подозрений и страхов.

— Стресс — это сильно сказано, Вадим. — Голос ее, однако, прозвучал очень спокойно. В него даже вернулись певучие мягкие обертоны. Ни следа от того взвинченного истерического шепота, возгласов, полных рыданий. — Просто.., просто мне было как-то не по себе. Мороз по коже прошел.

— А что именно случилось? После каких событий вам приснился тот сон? — не выдержав, влез Мещерский.

— У меня был день рождения. Собрались гости, все очень поздно закончилось. Заснула я только под утро.

А потом Андрей разбудил меня и сказал, что я кричу во сне. И я сразу же вспомнила, что мне приснилось. Все так отчетливо стояло перед глазами. И мне стало жутко.

— А где вы отмечали день рождения? В ресторане?

— Нет, на подмосковной даче. Я купила дом на Николиной Горе — дивное место. Совсем дешево купила, старый дом, милый. Конечно, пришлось его сломать и построить новый. Считайте, заодно мы отмечали и новоселье.

— Собралось много гостей?

— Нет, только моя семья.

— Все те, кто приехал к вам сюда?

— Да.

— Все-все? — настаивал Кравченко. — Или кого-то все-таки не было?

— Все. Ближе их у меня никого нет.

— А это была ваша первая встреча с семьей после вашего приезда из-за границы?

— Нет, почему? С чего вы взяли? Я же там не в изгнании жила. Мы часто виделись.

— Со всеми? Я не считаю вашего мужа, вашего секретаря, Майю Тихоновну и Александру Порфирьевну — я знаю: эти люди всегда были с вами. Но остальные?

— Петя с Алисой регулярно навещали меня, и в Милан приезжали, и в Лугано — они же учились в Италии, и потом тоже, когда закончили учебу. И когда мой муж был жив, и позже. Егорка последний год жил с нами, я хотела, чтобы он тоже учился в Италии. И Дима часто гостил.

И мой брат.

Тут Мещерский хотел было ввернуть вопрос про Корсакова, но не успел. Кравченко захватил инициативу в свои руки.

— Значит, все эти люди виделись с вами часто, в том числе и после вашего брака с Шиповым. Я понял. Спасибо. Но продолжайте дальше, пожалуйста: итак, был вечер ваших именин — как водится, тосты, пожелания, поздравления и что.., потом?

— Мне вдруг стало плохо.

— Обморок?

— Нет, вы не поняли, — Зверева покачала головой. — Я ощутила вдруг себя как.., ну, как мошка, которую гнетет столб атмосферного давления. Ужасная тяжесть. Мне нечем было дышать от.., ненависти, — голос ее дрогнул.

— От ненависти? — нахмурился Кравченко.

— Да. Я вдруг всей кожей ощутила, что со мной должно произойти нечто дикое, ужасное, потому что эта волна ненависти, которую я почувствовала, адресовалась именно мне.

— Это исходило от кого-то из ваших гостей?

— Я не знаю. Но ненависть витала в комнате, где мы сидели, в доме. Я не знала, что мне делать, как спастись.

— Но в чем это выразилось? Вы поймали чей-то ненавидящий вас взгляд, кто-то что-то сказал в ваш адрес, намекнул?

— Нет. Все это было.., ну, в воздухе, что ли, — певица плавно повела рукой. — Напряжение. Электричество — как перед грозой. И я все ждала: вот грянет гром и убьет меня наповал. Но.., ничего не произошло тогда.

— Было нечем дышать, — сказал Мещерский.

— Как? — Она заглянула ему в глаза. — Как вы сказали?