Иллюзия смерти - Сергей Майоров

В этом-то состоянии я и был усажен на стул. Бабушка сидела на том расстоянии, которое, в моем понимании, было достаточно для того, чтобы меня спасти, случись что. Но это же самое расстояние полностью исключало ее из числа участников процесса.

Старуха между тем, бормоча что-то и постанывая, налила воды в ковшик, принесенный с собой. Потом она со стуком бросила в закопченную железную кружку комок чего-то твердого и поставила ее на спиртовку. Через несколько мгновений я ощутил запах. Он проник в меня так, как дух натопленного деревенского дома заменяет собой безразличный ко всему мороз улицы. Я, уже смиренный и успокоившийся, вдруг снова почувствовал тревогу. Мое сердце вздрогнуло, губы затряслись. Я увидел, как бабушка шевельнулась на стуле, заметив мою невольную реакцию. Я уже знал этот запах, связывающий меня с несчастьем, но не мог вспомнить, когда почувствовал его впервые.

Над моей головой что-то происходило. Поскольку ни ковшика, ни кружки я уже не видел, мне пришлось сделать вывод, что они надо мной. Я вздрогнул, когда почувствовал на своей шее холод металла. Вслед за этим послышался звук ножниц, режущих волосы, и я успокоился. В конце концов, это можно было вытерпеть. Лишь бы старуха поскорее доделала свое дело, если уж она не может убраться из нашей квартиры, не сделав его.

— Посмотри сюда, — услышал я ее голос.

Попытавшись вскочить, я почувствовал на плече ее сухую, но твердую руку. Бабушка встала и приблизилась. Значит, просьба адресовалась ей. Не знаю почему, но мне стало неловко за мою поспешность. Наверное, я хотел, чтобы все поскорее закончилось, и вынужден был признаться себе в том, что напуган с самого начала. Все, чего я не понимал, что не вписывалось в привычный круг нашей с мамой и отцом жизни, отныне вызывало во мне страх. Я был лишен привычных мне образов и сигналов, находился в другом мире, к жизни в котором совершенно не готовился.

— Смотри, что вылилось.

— На что-то похоже… — услышал я за спиной смиренный голос бабушки.

Что и куда вылилось? Почему это должно быть на что-то похоже?

— А ты разве не видишь, на что? — сказала старуха, и мне захотелось плакать.

Над моей головой происходило что-то невероятное, необъяснимое, странное и пугающее. В этом участвовал человек, которому я доверял больше, быть может, чем папе.

— Вот колеса, — продолжала старуха. — Вот помятый автомобиль. И вот он — в стороне. Его Иисус сохранил.

— Да, похоже на машину, — согласилась бабушка.

— Его авария напугала. Нужно лечить.

Этим знахарка и занялась.

Она водила, не касаясь меня, своими ладонями, потом всплескивала руками, словно стряхивала с них паутину. Бабка прикасалась к моему темени и лбу.

Удивительно, но все это меня усыпляло. Я испытывал непреоборимое желание задремать, был почти не в силах сопротивляться необходимости закрыть глаза. Я не мог сказать, как долго старуха совершала эти непонятные действия. Может, пять минут, а то и полчаса. Но едва она закончила и провела по моему лицу ладонью, сон стянуло так же быстро, как по воскресеньям с меня слетала простыня. Все произошло так внезапно, что я почти услышал веселый голос отца: «Сынок, на зарядку!»

Но вместо него на меня смотрела старуха.

Она села напротив и подержала меня за плечи. За моей спиной вздыхала и всхлипывала бабушка. Ирреальность происходящего терзала меня. Все изменилось. Мамы нет рядом и никогда теперь не будет. Папа, который мог бы хоть что-то объяснить или, на худой конец, предотвратить происходящее, уехал. А бабушка, чьего жалостливого вздоха мне не доводилось даже слышать — прежде я думал, что она вообще не умеет плакать, — стала совсем не та, что была раньше. Я не знал, как ко всему этому относиться, и в конце концов зарыдал.

— Плачь, плачь, — поощрила меня старуха, сухой шершавой ладонью стирая слезы с моего лица. — Все будет хорошо.

Я знал, что так взрослые успокаивают детей, когда те видят свою кровь. Однажды я порезал палец, увидел последствия этого и пришел в отчаяние. Но отцу удалось остановить мой бесконечный крик. Он объяснил мне, что кровь скоро остановится, рана заживет и все будет хорошо. А боль — ее нужно просто перетерпеть. Отец говорил мне, что так всегда бывает в жизни.

Но теперь я не верил словам старухи и хотел, чтобы она поскорее ушла. Хорошо будет, если вдруг случится такое же необъяснимое, как то, что уже произошло. Мама откроет дверь ключом и войдет в дом. Я был уверен лишь в том, что тогда действительно все будет хорошо. Отец говорил мне, что наградой за терпение будет отсутствие страха в следующий раз, когда я порежу палец.

— Все будет хорошо, — повторила старуха, рассматривая мое мокрое лицо.

Все будет хорошо, только если вернется мама. Я припаду к ней, уткнусь в шею лицом и взахлеб, как бывало ранее, расскажу, как было плохо без нее. Я буду рыдать, трястись от несправедливости, но знать, что кровь остановится. Все заживет и будет по-прежнему хорошо.

Я перетерпел эту боль, значит, заслужил благоприятный исход.

Но сейчас, глядя на старуху и слушая ее «все будет хорошо», я рыдал и не мог остановиться. Потому что я претерпел боль, выстоял, настрадался, как никогда в жизни. Но мне не дождаться награды. Мамы нет, она никогда уже не войдет в этот дом. Ее запах перебила вонь больничной палаты. В этом доме, в квартире, где каждый уголок, любой предмет напоминал мне о ней, мамой не пахло. Теперь, как и тогда, когда целовал маму, лежащую в гробу, я чувствовал запах воска. Он же царствовал в доме отца Михаила. Как это связано, почему?..

Так, значит, не всегда за бедой приходит облегчение, не каждый раз за стойкость положена награда. Я еще не понимал, что это называется несправедливостью, словом, которое отныне всегда будет сопровождать меня в жизни. Именно оно, а не любовь мамы поведет меня из дома, в котором уже не жил ее запах…

— Нужно молиться, детка, — во второй раз произнесла старуха слово, которое никогда ранее не звучало в нашем доме.

Я не знал, что такое молиться, но чувствовал, что это занятие лишь продолжит мои страдания без благоприятного исхода.

— Молиться — это терпеть? — спросил я шепотом, чтобы не выдать визга в своем голосе.

— Ты должен молиться Господу нашему, Иисусу, просить у него сил и любить его.

Я не знал, кто такой Иисус и за что я должен любить его. Все, кого я любил и люблю, обладали знакомыми мне приметами: добротой и лаской.

— Не переживай за маму, с ней все хорошо, — неожиданно сообщила мне старуха.

Я прекратил плакать.

Может быть, не все потеряно?..

Наверное, именно эта мысль пронеслась в моей голове. Видимо, так и было, потому что я испытал то же ощущение, которое приходило ко мне всякий раз, когда открывалась дверь больничной палаты. Мне сказали, что мама умерла, но я поднимал голову, и глаза мои заполнялись слезами. Я ждал появления мамы. Она войдет, бросится ко мне и скажет: «Все хорошо, Артур, любимый». Только тогда я на самом деле поверю, что все хорошо, и тут же прощу всех, кто лгал мне о смерти мамы. Я забуду их ошибку, невнимательность. Пусть кто-то другой, а не я, скажет, как они были не правы.