Лихая гастроль - Евгений Сухов

– Ничего, как-нибудь образуется, – буркнул Ануфриев.

А ситуация складывалась безрадостно. Пошел уже третий год, как померли батюшка с матушкой. Пора бы образумиться, обзавестись семьей, однако все как-то не получалось. Надо признать, что Евдоким Ануфриев в городе слыл первым женихом. Одного только чистого капитала на пятьсот тысяч рублев будет! И это не считая четырех доходных домов, деревообрабатывающего завода и чужих векселей на сто тысяч… Так что ежели все капиталы подсчитать, то он и вовсе миллионщик.

За свои неполные двадцать четыре года Евдоким Филиппович пережил четыре бурных романа (в трех из которых героинями его романов были дочки купцов, а вот четвертой – молодая попадья), о которых судачил весь Чистополь. Причем вторая девица приходилась племянницей самому городничему. А уж сколько девок он перепробовал, так это и вовсе не сосчитать! А после третьей интрижки он едва не был бит и откупился от сурового папаши Настеньки – лесопромышленника, купца второй гильдии Ермолаева – тремя тысячами рублей. Было о чем призадуматься: если всякий раз выкладывать за девичью честь такие деньжищи, так можно в скором времени и вовсе по миру пойти! Следовало как-то остепениться, обзавестись семьей. Желательно, чтобы девица была из благородного сословия, так сказать, из белой кости да с голубой кровью. А таких в Чистополе днем с огнем не отыскать! В нем ныне только необразованные девки обитают да мамзельки разные. Если уж строить с кем-то семейную лодку, так это с такой, у которой в родстве графья да князья. Вот только где такую девицу отыскать?

Поразмыслив о своем невеселом житии, Евдоким Ануфриев решил посоветоваться со старшим приказчиком, человеком много повидавшим и большого ума. В прежние годы тот самого батюшку наставлял, и всегда от этого был большой прок. А однажды как-то обмолвился о том, что и с маменькой его свел… Так что пускай и за сынка их порадеет!

Терпеливо выслушав задумку хозяина, старший приказчик уважительно протянул:

– Эко вы куда замахнулись, Евдоким Филиппович! На благородной ожениться! Хотя ежели подумать, так при ваших капиталах и не такое можно замыслить.

– Так где же мне взять княжну, коли во всем нашем уезде только купчихи да мещанки?

– Ох, мудреное дело! – легко согласился старик. – А может, вам, Евдокимушка, ожениться на купеческой дочери? Вон у Некрасовых девица подрастает, сущий апельсин! Так и откусил бы! Хе-хе-хе! – закашлялся в мелком смехе старик.

– Нет, Панкрат! – запротестовал Евдоким. – Я уже решил! Надо бы мне породу нашу голубой кровью улучшить. А так, глядишь, и сам в князья выбьюсь! Его сиятельство князь Ануфриев, вон оно как громко звучит! – приподнял подбородок Евдоким Филиппович.

– Хорошие слова, Евдокимушка, – прослезился от умиления старший приказчик. – Видел бы вас сейчас покойный батюшка…

– А потом и отпрыски князьями станут, – принялся рассуждать купец Ануфриев. – Надо бы мне семью на крепкий фундамент ставить, чтобы об Ануфриевых по всей губернии заговорили.

– Экий у вас размах, Евдоким Филиппович, – не мог не порадоваться за хозяина старший приказчик. – Этим вы в батюшку уродились. Тот тоже, как ни задумает чего, так непременно все исполнится. Одна порода, ануфриевская! Особенно спьяну всякие мысли приходили… А уж ежели надумали на княжне жениться, так непременно исполнится. Только чего я вам хочу сказать, в нашем городе ежели и есть дворянки, так только худородные да разорившиеся, а нам таких не надобно.

– Так как же мне быть, Панкрат? Ты ведь худое не присоветуешь, уж поболее моего живешь, ведь и батюшку моего оженил.

– Кхе-кхе! – хлипким фальцетом рассмеялся приказчик. Воспоминания о прошедших годах были приятны. Сделавшись вдруг серьезным, произнес: – А только я могу сказать тебе одно, Евдокимушка, графинь да княгинь нужно искать в Москве, а еще лучше в Петербурге. – Подумав малость, добавил: – Лучше все-таки в Москву, они там попокладистее будут. А с вашим капиталом любое дело можно уладить. Глядишь, может быть, вам и повезет, позарится на вас какая-нибудь захудалая княжна. Ну а мы уж со своей стороны будем молиться об осуществлении ваших помыслов.

Евдоким Ануфриев размечтался вконец. Во как оно складывается! Дед его бурлаком был, баржи по Каме тянул, отец купцом заделался, капитал приличный сколотил, а ему самому в графья, а то и в князья прямая дорога!

* * *

Уже через неделю, крепко помолившись и отслужив полагающийся молебен, Евдоким Филиппович отправился в дорогу. Как и полагается в таких случаях, угостил обильными разносолами местное купечество и приятелей, а утром спозаранку, разбуженный старшим приказчиком, покатил на пристань, где уже покачивался на воде белый пароход.

У самого трапа Ануфриева дожидались многочисленные провожающие, среди которых огромной митрой возвышался священник Благовещенского собора. А отставной артист, уволенный из театра за пьянку и дебош, числившийся в хороших приятелях, первый заметил приближающегося Ануфриева и заорал в полный голос:

– Вот он, наш светоч!

Толпа колыхнулась, а провожающие, окружив плотной стеной Евдокима Филипповича, говорили прочувственные речи и разного рода приятственные слова. Ануфриев был настолько счастлив, что едва не уронил слезу от накатившего умиления.

– На кого же ты нас оставляешь, дружище? – перекрывая пароходный гудок, орал отставной артист. – Как же мы без тебя теперь будем?

– Затоскуем не только мы, но и все девки в «веселом доме», – подхватил другой. – Чего же нам им сказать?

– А чего тут мудреное говорить, скажете, как есть. Что ваш покровитель отправился, как тот добрый молодец из русской сказки, искать свою суженую. И дай-то бог, сорвет бутон, ему одному предназначенный, и привезет к себе в дом.

– Да что там, друзья! – продолжал гудеть артист, все более входя в раж. – Весь город… Весь уезд! Да что там уезд, вся губерния скорбит о временной утрате нашего обожаемого Евдокимушки! Но зато когда он вернется, так мы устроим такой праздник, – потряс он в воздухе своими могучими кулаками, – что в «веселых домах» жарко станет! Ха-ха-ха!

Присутствующие понимающе заулыбались, решительно не сомневаясь в том, что так оно и будет.

Встрепенулся священник, видно, вспомнив о том, что накануне получил сто целковых в качестве аванса за прочувственную речь, и, раздвигая крупным животом плотную толпу, протиснулся к Евдокиму Ануфриеву с иконой в руках.

– Пусть же светоч наш и раб Божий Евдоким едет себе в дальние края навстречу своей судьбе, ну а мы уж за него помолимся. – И, приподняв иконку, произнес торжественно: – Целуй, раб Божий, чтобы во всех твоих начинаниях с тобой был наш Господь.

Тюкнулся Евдоким Филиппович мокрым ртом в икону и, перекрестясь, затопал по трапу на пароход. Отыскал каюту, сложил вещички в шкаф и вышел на палубу, на свежий воздух. На пристани продолжали стоять провожающие, среди которых по возвышающейся митре священника Евдоким Филиппович отыскал и своих приятелей.

Уподобившись другим, вынул из кармана белый платочек и усердно замахал, вызвав громоподобный восторг отставного артиста.