Светлый путь в никуда - Татьяна Степанова

У гроба стояли Эсфирь Кленова и сиделка Айгуль – обе в глубоком трауре. Домработница Светлана Титова на похороны не пришла.

На этом фоне чиновник из министерства культуры косноязычно говорил что-то о «светлом пути, пройденном Первомайской», о том, что на ее книгах выросли целые поколения детей. О том, что она до конца осталась хранителем традиций, восходящих к Корнею Чуковскому… В этом месте коллега оратора – тоже чиновник, видимо, лучше знакомый с ситуацией, – что-то шепнул ему на ухо. И оратор поперхнулся на середине фразы.

С другой стороны – катафалк-лимузин сиял, как черное солнце. На него тоже не пожалели бюджетных денег.

До Донского кладбища добрались не все из присутствовавших. Старики-соседи не поехали, переводчики-коллеги Виктории тоже.

Катя шла по этому старому дворянскому кладбищу Москвы, превращенному в монастырский некрополь. Государственные похороны по высшем разряду были пышными, но скудными на чисто человеческие чувства: слезы, печаль… Жизнь длиной в сто лет. Слава, скандалы, восторг, вражда… И что в итоге?

Тень старухи словно накрыла собой и дочь, и внучку Анаис. И они тоже уходят вот так – как в пустыне.

Никому не жаль. Лишь старый литсекретарь оплакивает их безвременный уход.

И в этот момент Катя увидела Германа Лебедева. В черном костюме с белым букетом роз он шел туда, в глубь кладбища, к монастырской стене, где был сдвинут семейный памятник на могиле матери Клавдии Первомайской и где сейчас похоронная команда устанавливала специальный механизм, опускающий гробы в могилу.

Приехал… Черный Лебедь… приехал к Анаис…

Катино внимание отвлек еще один незнакомец. Парень чуть за тридцать – золотоволосый блондин, изящный, стройный, невысокий, чем-то похожий на танцора или учителя танцев – в рваных модных джинсах и черной толстовке с капюшоном. Он шел по аллее стремительной скользящей походкой. Обогнал Германа Лебедева. Они не обратили друг на друга внимания. Не знакомы.

А вот Катя глаз не могла оторвать от блондина. Золотой мальчик… что там говорила барменша-бандерша про парня Виктории, спасенного ею от хулиганов? Егор… золотой мальчик…

Катя прибавила шагу следом за ним. Когда она дошла до монастырской стены, где располагался участок Первомайской, блондин уже стоял рядом с могилой. Только сейчас Катя заметила в его руках скромный букет. Но это были две орхидеи. Очень стильно… в духе хипстеров с Петровки и Дмитровки. Катя увидела, как Эсфирь Кленова повернулась к блондину, скользнула по нему взглядом и потом вежливо кивнула. А он кивнул ей. Знакомы. Итак, литсекретарь знала про молодого бойфренда Виктории. И не удивлена его появлением на похоронах. А хостес из бара плела, что он чуть ли не из подполья вылез. Взгляд Эсфири обратился к подошедшему Герману Лебедеву. Его она разглядывала дольше. А вот он старухе не знаком. Судя по выражению ее лица, она раздумывает – а кто это такой?

Катя подошла к Гущину и глазами указала ему на блондина. Возьмите на заметку, Федор Матвеевич.

И он взял.

Когда похоронная церемония закончилась и холм земли вырос, укрывая их всех троих, и цветы усыпали его, словно яркий ковер, когда все начали медленно расходиться, покидая Донской некрополь, полковник Гущин двинулся следом за «золотым мальчиком».

Катя не пошла за ними. Она пошла за Германом Лебедевым. Объяснить себе она этого не могла. Нет, она уверяла себя, что это ради дела. Ради расследования. А не просто чтобы… потешить свое женское «я».

Он подошел к черному «Лендроверу», припаркованному у ворот Донского монастыря, на тихой улице, являющейся словно продолжением кладбища.

– Простите, можно вас на пару слов?

– Да, – Лебедев оглянулся, окинул Катю взглядом. Узнал.

– Вы приехали проститься с Анаис?

– Посчитал своим долгом.

– Вы нам не сказали в прошлый раз самого главного. Того, что у вас с Анаис был роман.

Он прислонился к двери «ровера». Смотрел на Катю.

– Наши в клубе, да? Языки как помело. Даже если и так, что до этого вам? Полиции?

– Некоторые вещи меняются местами.

– Какие вещи? – Он смотрел на Катю. – Что это сейчас изменит? Воскресит ее? Вернет к жизни?

– Вы профессиональный юрист. Вы же знаете, мы заняты поисками убийцы. В сущности, мы его уже нашли.

– Мальчишку этого? Титова? Ее жениха? – спросил Лебедев. – А это точно он? Что-то не верится.

Катя пожала плечами. Серые глаза твои, Черный Лебедь, прекрасны, но словно пепел их засыпал… Смотришь в упор и не видишь меня. А что ты видишь?

– Анаис погибла из-за вас, – сказала она, желая вывести его из себя. Чтобы он хоть как-то на нее отреагировал, пусть и гневом.

– А что мне было делать тогда? Пополам его перервать? Ну, перервал бы пополам… Или велел охране клуба сдать его вам, полиции, чтобы вы его посадили за драку. Так она… девочка бы мне этого никогда не простила.

– Проще разыграть из себя героя с саблей и в белом колете.

Он глянул на нее. А потом отвернулся.

И Катя поняла, что он…

Мыслями он не здесь. Не на кладбище. А где?

Если бы она спросила его – даже с пристрастием, как это любят полицейские, хотя она была хороша – он сразу это отметил и вынужден был признать, что разговаривать с красавицей-полицейским приятнее, чем с грубоватым полковником, строящим из себя супермена… Так вот, даже если бы она спросила его с пристрастием, он не смог бы облечь в точные слова то, что чувствовал в тот момент.

Хаос…

И глядя на нее, такую самоуверенную, сосредоточенную и привлекательную, он, в сущности, ее не видел, потому что… глаза его в этот момент были обращены внутрь…

Белая подушка смятой постели и разметавшиеся по ней рыжие волосы, лукавый взгляд… Счастье в каждой черточке, в каждой складочке… сдавленный смешок… вздох…

Она прячет румяное лицо в подушку…

Он целует ее полное плечо. Он целует ее ухо, отводя волосы. А потом целует спину, все эти пухлые ямочки, ложбинку поясницы…

Есть такие юные женщины – мягкие, как летние облака.

Белые, как молоко. Упругие. Пышные. Сладкие, как ваниль. И горькие, как миндаль. Ваниль и миндаль – все в один момент. Они порой вызывают жалость и смех, потому что их поступки часто нелепы. А жесты скованны. А щеки пунцовы от постоянного румянца. Но они исполнены удивительной нежности, покоряющей робости, сводящей с ума слабости… Они столь юны и женственны, что и сами не знают, какой силой обладают. И краснеют по любому поводу, сокрушаясь о своем весе, о неуклюжести, о толстой попе и слишком тяжелой груди. А сами сладки, как кленовый сироп.

Стоит только попробовать такую на вкус, как хочется еще. И еще, и еще. А потом еще. Это как карамель… Анаис… карамелька… Анаис – мед, крепкая водка… Кто же знал, что будет так больно…