Сердцеед, или Тысяча и одно наслаждение - Екатерина Гринева

Если этот швейцарец сейчас спросит меня о том, была ли я замужем и есть ли у меня дети, я просто встану и уйду.

– Вы… когда-нибудь… были в Японии?

После того как Эрнст Кляйнц рассказал мне о своем путешествии в Японию и о восхождении на гору Фудзияма, разговор все время катился вот по таким нейтрально-отвлеченным рельсам, и я вдруг подумала, что швейцарец ни разу не намекнул на то, чем закончится этот вечер. Я смущенно заерзала и отпила из пузатой темно-коричневой керамической чашки. Что-то настораживало меня в нашем свидании. Этот вечер был каким-то неправильным, не похожим на другие вечера в ресторанах с мужчинами, когда роли были четко прописаны и распределены и оставалось только следить за тем, когда надо ввернуть нужную реплику или вовремя взять паузу.

Я пила из пузатой чашки и смотрела на своего потенциального кавалера. Его уши оттопыривались и нежно алели в интимном полумраке японского ресторана. Весь мой пыл и щенячий задор, с которым я собиралась мстить Вадику за свою упавшую женскую самооценку, куда-то пропали, и теперь я думала только о том, чем закончится наше свидание.

Эрнст Кляйнц с шумом допил кружку густого пива и со стуком поставил ее на стол.

– Ну что, как говорится, хорошего понемногу? – и подмигнул мне.

Он довез меня до дома; началась метель, и хлопья сказочно-белого снега падали сверху, грозясь завалить весь город, как-то разом притихший и съежившийся в размерах. Метель делала помпезную амбициозную Москву уютной и прянично-сказочной – словно иллюстрация к старым сказкам, которую хорошо рассматривать дома, накрыв ноги одеялом и потягивая горячий чай.

Машина господина Кляйнца ехала медленно, словно он никуда не торопился, и на какие-то доли мгновения я вдруг поняла, что хочу, чтобы наше путешествие не заканчивалось. В машине пахло нагретой кожей и дорогим виски, и еще почему-то яблоками. Швейцарец молчал. Он как будто бы даже забыл о моем существовании и сосредоточенно смотрел на дорогу: чуть нахмуренно и серьезно.

Обычно я любила в дороге слушать музыку. Ее мягкий ненавязчивый звуковой фон успокаивал меня в конце трудового дня, а энергичные ритмы помогали встряхнуться утром, когда все кажется гадким и омерзительным, и даже чашка любимого кофе не помогает избавиться от чувства тоскливой безысходности перед серой вереницей будней.

Сейчас музыки не было; в салоне раздавалось шуршание шин, шум падающих хлопьев и легкое сопенье Эрнста Кляйнца, которое делало его похожим на медведя, разбуженного снежной бурей – непредсказуемого и тревожного.

– Вам не холод?

Он кивнул на приспущенное окно.

Я даже не заметила, что оно было открыто.

– Нет.

– Любите холод?

– Иногда.

Он бросил на меня странный взгляд из-под очков и замолчал.

– Я еду райт?

– Правильно. Райт.

– Куда теперь?

Я объяснила и только потом поняла, что показала самый длинный путь – путь-петлю, делающую основательную загогулину, прежде чем захомутать мой дом. И когда я это осознала, то невольно покраснела и порадовалась, что Эрнст Кляйнц плохо знает Москву и не понимает моего непонятного маневра.

Все объяснялось очень просто.

Мне категорически не хотелось выходить из машины. Здесь было тепло и уютно; все мое напряжение куда-то исчезло, растаяло как сахарная вата; я не думала о Динке, о ее пропавшем муже, о том, что в меня стреляли и что за мной следит непонятная машина.

На всякий случай я обернулась – машины не было.

Я невольно закрыла глаза и улыбнулась. Через какое-то время я почувствовала осторожное прикосновение мягких мужских пальцев.

– Да-да. – Я открыла глаза.

– Уже приехали, – голос прозвучал чуть виновато, как будто кучер доставил карету к праздничному балу не вовремя. Гости уже веселились вовсю, и только бедная Золушка прибывала с непростительным опозданием.

– Я едва не уснула. У вас такая уютная машина. Мне даже показалось, что я еду в карете. – И тут я замолчала, поняв, что сморозила жуткую глупость. Была надежда, что Эрнст Кляйнц не знал слова «карета».

– Карета, – оживился он. – Я очень люблю карету. В этом есть сказка. – Он взмахнул рукой. – Краси-ва сказка.

– Точно. – На мгновение я ощутила укол досады. Интересно, как теперь будет воспринимать меня Эрнст Кляйнц – как сумасшедшую русскую, которой после посещения японского ресторана померещились кареты и детские сказки?

– Это очень хо-ро-шо. Русские обычно слишком деловые. И никаких сказки. Практические люди.

Я закусила губу, чтобы не расхохотаться. Вот как нас, оказывается, представляют иностранцы – деловыми, практичными людьми без всяких сантиментов. А мы-то думали, что все наоборот. Мы – тонкие, умные и загадочные. Одна пресловутая загадочная русская душа чего стоит. А на самом деле нас считают криминальными авторитетами и олигархами. А практичные жесткие иностранцы как дети празднуют свое Рождество: еще за неделю пишут родственникам трогательные открытки с поздравлениями и готовят подарки. В любом репортаже по телевизору видно, как люди ходят по магазинам и выбирают подарки – не абы что, а со смыслом и значением. Из тех, от которых не отмахнуться и не поставить на полку пылиться вместе с другими ненужными сувенирами…

А мы? Подарки зачастую – первое, что подвернется под руку. Влюбленные еще думают и выбирают: всяких там медведей с заплатками и сердечками в лапах, а все остальные действуют по шаблону-стандарту. Коллеги дарят друг другу календари, ручки, визитницы. Родственники то, что придет на ум, руководствуясь исключительно финансовыми соображениями. Знакомые – лишь бы не обременительно с точки зрения денежных затрат. Что-то мелко-пустяковое – брелки и новогодние сувениры, фигурные свечки…

– Я сказал что-то не так?

– Все так, Эрнст. Все так. – Мне стало весело и смешно. А он славный, подумала я и испытала неожиданный приступ умиления. Значит, будет в постели нежным и ласковым. Это даже лучше, чем бешеная страсть, которую нам бы пришлось изображать, играя неутомимых любовников со всеми подходящими атрибутами: криками, стонами, мокрыми простынями, сбитыми набок.

У Эрнста Кляйнца есть чувство юмора, симпатичная внешность. Я вдруг поняла, что мыслю о нем, словно заполняю анкету…

– Выходим?

– Выходим!

Я открыла дверцу и выпорхнула из машины, ощущая неудержимое веселье. Эрнст Кляйнц подошел ко мне, я взяла его под руку, и вовремя, так как едва не упала, поскользнувшись на гладко-скользкой дорожке, слегка присыпанной снегом.

Мы дошли до подъезда, и здесь швейцарец остановился.

– Спаси-бо. До свидания.

– Как спасибо? – растерялась я. – А как же… – и я замолчала.

Он смотрел на меня иронично-насмешливо, словно знал наперед все, что я скажу, и поэтому я все сильнее ощущала свою беспомощность и растерянность.