Невинная кровь - Филлис Дороти Джеймс

В первый же миг, услышав первые же нотки, девушка влюбилась в ее голос — глубокий, неискусный, будто у иностранки, хорошо изучившей английский язык. Словно символы, рождаясь в глубине разума, не спешили наружу. Филиппа удивилась открытию: выходит, ей труднее было бы ужиться с обладательницей писклявого или хрипучего голоса, чем с убийцей ребенка.

— А чем ты собираешься заниматься? — поинтересовалась мать. — В смысле работы? Ой, прости. Подросткам вечно надоедают подобными вопросами.

— Ну, это я знала с десятилетнего возраста. Буду писать книги.

— А, так ты собираешь материал? Вот почему предложила свою помощь? Я не против. Хоть какую-то пользу принесу. Ведь больше я тебе ничего не дала.

Последние слова прозвучали просто и без тени самоуничижения.

— Кроме моей жизни. Кроме моей жизни. Кроме моей жизни.

— «Гамлет»… Странно вспоминать: я почти не знала Шекспира до того, как села в тюрьму. А потом дала себе зарок прочесть каждую пьесу, в хронологическом порядке. Их всего двадцать две. По одной за полгода — как раз на весь срок. Слова иногда отвлекают от мыслей.

Вот оно, неразрешимое противоречие поэзии.

— Понимаю, — кивнула девушка.

Гравий больно колол ноги.

— Пройдемся по саду?

— С дороги сходить нельзя. Такие правила. Иначе на всех охраны не хватит.

— Да там же ворота открыты. Хоть все уходите.

— Куда? Из одной тюрьмы в другую?

Две женщины, явно из охраны, неуклюже торопились по траве, неотступно держась поблизости.

— Как с вами тут обращались? — полюбопытствовала Филиппа.

— Одни принимали за диких животных, другие — за непокорных детей, третьи — за душевнобольных. Легче всего было с теми, кто видел в нас узников.

— А те двое, они как?..

— Подруги. Все время просятся работать в одну смену. Живут вместе.

— То есть любовницы, лесбиянки? — Девушке припомнился низкий намек Мориса. — И много здесь таких?

Мать усмехнулась:

— Как будто про болезнь говоришь. Разумеется, и это бывает. И даже часто. Люди хотят, чтобы их любили. Чтобы кто-то в них нуждался. Если ты сомневаешься насчет меня — сразу скажу: нет. В любом случае у меня и возможности такой не было. Человеку нужен тот, кого можно презирать больше, чем себя. Даже в тюрьме место детоубийцы — на самом дне. Привыкай к одиночеству, держись незаметно, только так и выживешь. А твой отец не сумел.

— Каким он был, мой отец?

— Учитель, не окончивший университета. Твой дед работал клерком в маленькой страховой компании. Пожалуй, в их роду никто не мог похвастать высшим образованием. Когда Мартин поступил в педагогическое училище, это расценили как великое достижение. Он работал со старшеклассниками в лондонской общеобразовательной школе, пока не надоело. Потом устроился на службу в газовую компанию.

— Да, но каким он был человеком? Чем интересовался?

— Маленькими девочками, — безжизненным голосом промолвила Мэри.

Филиппу передернуло; она вдруг ясно вспомнила, почему находится здесь и мерит шагами усыпанную гравием дорожку. Девушка помолчала, пока не почувствовала, что сумеет говорить спокойно.

— Это не интерес, а одержимость.

— Прости, не стоило так… Я даже не уверена, что это правда. Похоже, ты вряд ли получишь то, за чем пришла.

— Мне ничего не нужно. Я здесь не за этим.

Однако Филиппа смутно подозревала: вопрос об отце — лишь первая строчка в длинном списке ее желаний. «Я хочу знать, кто я. Хочу одобрения, успеха, любви». В воздухе повисло невысказанное: «Тогда почему ты здесь?» Девушка не знала ответа.

Некоторое время они шли молча. И вот мать задумчиво произнесла:

— Он любил посещать старинные церкви, бродить по городским улицам, гулять целый день по пирсу. Еще предпочитал подержанные книги, исторические, биографии, никакой беллетристики. Мартин жил своим воображением, а не чужим. Работу терпеть не мог, а уйти не хватало смелости. Он вообще боялся что-то менять. Говорят, именно такие наследуют землю. Ты ему нравилась.

— Как он заманил ту девочку к себе?

Филиппе пришлось постараться, чтобы фраза прозвучала вежливо, в духе светской беседы. «Как мой отец пил чай — с сахаром или без? А спортом он занимался? Да, чуть не вылетело из головы: что у них там произошло, с этим ребенком?»

— Правая рука у него была в гипсе. На самом деле была: поцарапался в саду о ржавые грабли, подцепил какую-то заразу. Он как раз вернулся с работы, а девочка в форме скаута шла домой после собрания. Муж сказал, что собрался поужинать и не может сам заварить себе чай.

Ах, вот оно что. Умно, ничего не скажешь. Дитя беззаботно шагает по провинциальной улочке, не догадываясь об опасности собственной чистоты и невинности. Девочка в форме скаута. Наверняка только и ждет возможности совершить доброе дело. Столь хитрая уловка обманет и более подозрительного или послушного ребенка. Девочка не почуяла угрозы, потому что узнала чужую беду, которой могла помочь. Филиппа так и видела: вот она бережно наливает в чайник холодную воду, зажигает газ, заботливо ставит на стол чашку и блюдце… Насильник сыграл на лучших струнах детской души — и уничтожил ее. Нет, если только зло существует, если эти три буквы, поставленные в нужном порядке, имеют какой-то смысл, то, несомненно, перед ней воплощение истинного зла.

До посетительницы будто сквозь пелену донесся голос матери:

— Он не хотел причинять ей боль.

— Правда? Чего же он хотел?

— Поговорить, наверное. Поцеловать. Потискать… Не знаю. Что угодно, только не насилие. Муж был очень мягким, кротким, слабым. Пожалуй, потому его и тянуло к детям. А ведь я могла бы помочь. Мне бы достало сил. Но ему не нужна была сила — он не знал, что с ней делать. Мартина привлекала в людях уязвимость, детскость. Он ей не сделал больно, по крайней мере не физически. Понимаешь, это было насилие, но не жестокость. Думаю, если бы я не убила ее, родители заявили бы, что мы сломали девочке жизнь и теперь она не сможет построить счастливую семью. И наверное, были бы правы. Психологи утверждают, будто бы дети не способны изжить последствия сексуальных надругательств до конца своих дней. Впрочем, я не оставила ей шанса. Не то чтобы я оправдывала его поступок, просто не надо воображать все хуже, чем на самом деле.

«Куда уж хуже?» — хмыкнула про себя дочь. Ребенок изнасилован и убит. Подробности не сложно представить. Что она и сделала. Но ужас и одиночество жертвы, особенно в последний миг перед уходом, — проникнуться ими еще более трудно и невозможно, чем постичь усилием воли чужую боль. Страх и страдание, после которых человек навеки остается одиноким.

В конце концов, Морис предупреждал ее во время одного из коротких, бессвязных разговоров за те четыре дня, пока Филиппа ожидала ответа от матери: