Ужин мертвецов. Гиляровский и Тестов - Андрей Добров

Это была небольшая, жарко натопленная гостиная, обитая темно-коричневыми обоями в мелкий цветочек. Освещали ее только тусклые бра на дальней стене, висевшие по бокам камина, в котором тлело несколько маленьких поленьев. Софья Алексеевна Кобылина сидела в большом старом кресле, чем-то смахивавшем на мое, только из почти черного дерева, покрытого искусной резьбой. Она была одета в темно-зеленое бархатное и, вероятно, тяжелое платье с красивым ожерельем из изумрудов, которые совершенно не сочетались с рыжим париком. Колени ее прикрывал большой платок из серого пуха — вероятно, старуха мерзла даже в такой духоте. В комнате стоял сильный запах духов, который, однако, не мог перебить старческого духа, обычного для любого жилища пожилого человека.

— Что угодно? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Хочу переговорить с одной из ваших певиц.

— По какому делу?

— По личному, — ответил я.

Старуха засунула руку под платок и вытащила лорнет на длинной костяной ручке. Она долго рассматривала меня, сохраняя полную неподвижность. А потом снова сунула лорнет под платок.

— Приходите на концерт, сударь. Приходите на концерт. Сейчас девушки заняты своими делами.

— Мне нужна Глафира Козорезова, — ответил я.

Лицо старухи чуть скривилось, но она быстро справилась с непонятной мне эмоцией.

— Всем нужна Глафира. Всем, сударь.

— Она здесь? — спросил я.

— Здесь, — ответила Кобылина. — Но занята.

— У нее кто-то есть?

Кобылина вяло повела рукой:

— Репетирует. С аккомпаниатором.

— С Фомичевым?

Старуха медленно кивнула.

— Я могу присутствовать на репетиции?

— Зачем вам, сударь?

— Хочу дождаться окончания и переговорить.

Софья Алексеевна глубоко вздохнула и ответила:

— Нет. Вы помешаете.

Я взял стул, пододвинул к ее креслу и сел. Потом вынул портмоне.

— Разрешите мне компенсировать это беспокойство. Я бы очень хотел переговорить с мадемуазель Козорезовой.

Старуха бросила быстрый пытливый взгляд на мое портмоне.

— Попробуйте.

Я достал пять банкнот по десять рублей. Старуха с пренебрежением покачала головой. Добавил еще пятьдесят. Кобылина пожала плечами.

— Не цените вы талант, сударь, — сказала она холодно. — Моя Глаша — звезда сцены.

— Так ведь просто поговорить! — вспылил я. — Я ж ее у вас не покупаю. Не хотите брать — не надо. Дождусь концерта, подойду к ней и сам поговорю — уже без вашей помощи!

Старуха удивленно изогнула нарисованные брови, а потом протянула руку с пальцами, скрюченными подагрой.

— Только поговорить.

Сунув деньги под платок, где у нее, похоже, находился целый склад необходимых вещей, она выудила из-под платка колокольчик и громко позвонила. В дверь просунула голову чернявая девушка.

— Отведи господина в зал. Пусть посидит на скамейке. Если Глафира спросит, кто такой, — отвечай, с моего разрешения.

Мы снова вышли в коридор и по скрипучему паркету пошли дальше, туда, где звучал рояль. Поднялись на этаж выше, потом свернули налево — звуки рояля стали слышнее, к ним присоединился женский голос. Наконец остановились перед двустворчатой дверью. Девушка тихонько приоткрыла одну створку, заглянула внутрь, а потом поманила меня за собой.

— Тихо, — прошептала она.

Мы вошли в большой зал, стены которого покрывали старые дубовые панели. Паркет здесь был в лучшем состоянии и почти не скрипел. Пожелтевший потолок с прекрасной лепниной сохранил еще выцветшие рисунки цветочных узоров. В дальнем углу, под одним из трех больших окон, занавешенных бордовыми гардинами, стоял блестящий рояль, за которым, спиной ко мне, сидел, вероятно, Фомичев. Но я почти не заметил его, потому что смотрел только на Глашу Козорезову. Она была одета очень скромно — в серое платье с белым отложным воротничком. Ее вороные волосы были уложены в простую прическу. Смотрела певица прямо на меня — с недоумением, причем тянула одну ноту, как будто мой приход застал ее врасплох.

Пианист почувствовал движение за спиной и бросил играть. Он резко повернулся и крикнул:

— Какого черта! Машка! Это что такое?

— Софья Алексеевна разрешили, — тихо ответила чернявая девушка и тут же ретировалась.

Глаша молча посмотрела на Фомичева.

— Что вам надо? — грозно сказал Фомичев. — Вы не видите — мы репетируем! Уходите!

Я сел на длинную скамейку.

— Не беспокойтесь, я не помешаю. Как вы мне не помешали давеча. В трактире, помните?

Фомичев вгляделся в меня и вдруг обмяк. Я уловил в его лице страшное смущение — вероятно, он не хотел, чтобы я рассказывал при Козорезовой, как ее аккомпаниатор выпрашивал у меня остатки пива. Я кивнул ему, давая понять, что не буду далее распространяться на эту тему.

— Что происходит? — спросила Козорезова. — Кто этот человек?

Фомичев беспомощно посмотрел на меня.

— Я Гиляровский. Владимир Алексеевич. Пишу статьи для газеты «Россия». И мне надо с вами срочно переговорить, но при этом совестно отрывать от репетиции.

Певица взглянула на пианиста. Тот пожал плечами:

— Еще раз, а потом прервемся. Я не могу… ты знаешь…

Глаша кивнула. Фомичев начал играть вступление к романсу «Не уходи» гениального самородка Зубова. Я часто слышал эту душещипательную песню, обычную для ресторанов и небольших залов. Это был простой романс, берущий за душу самого обычного человека. Но исполняли его, как правило, очень вульгарно, в расчете на самую подвыпившую публику, плакавшую пьяными слезами. Даже странно было слушать его тут, в репетиционном зале, один на один с певицей. Но это внутреннее спокойствие, эта невинность, с какой она пела, моментально захватили меня, заставили сопереживать не тексту, не музыке, не лирической героине романса, а самой исполнительнице. Не было в ее голосе теперь ничего народного, но и ничего салонного. Хотя она легко пропевала каждую ноту, складывалось впечатление, что Глаша рассказывает что-то из своей жизни. Рассказывает тихо и нежно, иногда с удивлением — как вот с ней случилась эта история…