Все началось, когда он умер - Эллина Наумова

Анна Юльевна посмотрела на нее странным долгим взглядом. То ли старалась запомнить внешность, то ли проникнуть в душу. Катя испугалась, что наболтала лишнего и сейчас будет уличена во вранье. Но та лишь улыбнулась и сказала:

— Бог с тобой. Давно порываюсь тебе объяснить… Наверное, или сейчас, или никогда. Жизнь — штука рутинная на девяносто процентов. И со скукой каждый борется сам. Кто-то по натуре взбадривается от страха и придумывает себе всяческие несчастья. Кто-то — от удовольствия, поэтому воображает, что счастлив.

— Пессимист и оптимист, да? — заинтересовалась Трифонова.

— Не совсем. Первый думает: «Меня никто не понимает, мой удел — одиночество». Второй: «Меня никто не понимает, значит, манипулировать мной не удастся, свобода». В таком роде. И, как ни странно, выдумщики своих горестей устраиваются лучше выдумщиков своих радостей. Явно более успешны, но продолжают клясть судьбу.

— Вы намекаете, что на самом деле у меня нет поводов для тревог? Что все замечательно?

— Я открытым текстом говорю: и те, и другие заигрываются. Одни начинают упиваться реальными поражениями. Другие отказываются замечать настоящие победы. Это к тому, что собственный характер необходимо контролировать самой. Иначе чужие люди этим займутся. И довольно грубо.

Клунина, в сущности, предупреждала, что отныне никто не будет защищать девушку от начальства, как делала она, беся Новикову. Ангелина Ивановна искренне не понимала, зачем конфликтовать с руководителем из-за вялой нелепой медсестры. Разве что та молчит о каких-то жутких пороках врача. Но представить себе Анну Юльевну в роли алкоголички, наркоманки, извращенки любого толка было сложно. Выходило, что Трифонова оказывалась банальным поводом выразить недовольство заведующей ей в лицо. Что ж, Новикова в долгу не оставалась.

Катя же подумала, что Анна Юльевна все-таки разозлилась на нее за отступничество и просто хотела уязвить. Обыкновенное непонимание пошло обеим на пользу. Анна Юльевна выбралась из прошлого, как осужденная из колонии — на свободу с чистой совестью. Она верила в то, что предупрежденный наполовину спасен. Хотя в глубине души и знала, что наполовину — не считается. А Катю Трифонову ее слова избавили от привкуса предательства, который возник из-за отказа работать с хорошим человеком. Честно говоря, обеим стало гораздо легче.

После первой же зарплаты операционная медсестра сняла комнату у темпераментной старушки. Кипела она во дворе, ярким «глаголом» вбивая в понаехавших хорошие столичные манеры. А дома была милейшим тихим созданием. Народ делила любопытно — нужен Москве или паразит. Независимо от места рождения. Молодая девушка из хирургического отделения была городу просто необходима. Более того, нуждалась в полноценном отдыхе. И частенько поздними летними вечерами Катя слышала в открытую форточку зычный крик: «Потише там, на скамейке! Дайте выспаться медицинскому работнику!»

Соседки по общежитию и не догадывались, что Трифонова работает в частной клинике. Поэтому накрытый стол и чемодан у двери ввергли их в растерянность и тоску. Подобное состояние Катя испытала днем раньше. Пять женщин наряжали шестую на какую-то вечеринку. Хватали из общей небольшой кучки то юбку, то блузку, спорили, подходят друг другу или нет, заставляли мерять. Она увидела свой топ и босоножки. Сто раз пыталась им внушить, что нельзя брать тряпки отсутствующих. Те сами могут ворваться, чтобы наскоро переодеться, а не во что. Бесполезно. Но Катя даже не рассердилась напоследок, потому что вспомнила: ее бабушка жила в общаге году в шестидесятом. Маме уже не довелось, зато у нее подружки оттуда были. И обе рассказывали о таких сборах с умилением.

Бабуля учила внучку жить в куче, расписывая своих общажниц. Они были такими же, будто не покидали всем чужих стен, просто меняли имена. Не изменились их дружбы и свары, будни и праздники. Тогда Катя смеялась. И даже радовалась, что древний опыт применим как новенький. А тут вдруг представила: вот заходит ее сухонькая невысокая бабушка и деловито включается в украшение обладательницы шанса на нормальную жизнь. И никто не замечает, что она на полвека старше, что морщиниста и с трудом двигается. Галлюцинации ужасней у Трифоновой никогда не было. Время, замкнутое в неустроенность, бедность и желание поспособствовать чужому счастью, чтобы свое нашлось, остановилось. «Завтра меня тут не будет», — напомнила себе Катя и лишь поэтому не завопила.

Когда причесанная, накрашенная, разодетая и забитая тьмой советов девушка шагнула к вероятному избавлению от общаги, а прочие разбрелись, возле Трифоновой задержалась Алла Павловна. Ничего хорошего это не сулило. Ученая дама растолстела и окончательно махнула на себя рукой. Зато повадилась указывать другим направление к благополучию. Обшарпанный такой столб с ржавой табличкой, на которой стерлись буквы. Любой при виде него разворачивался в противоположную сторону.

— Ты такая невеселая ходишь, — поделилась впечатлением Алла Павловна. — И уже давно. А молодость случается раз в жизни, извини за банальность. Начни выбираться в пир, мир и добрые люди, не кисни здесь. Я тебе сто раз говорила: не твое это место, погубит оно тебя.

— Было бы с кем выбираться и к кому… — мирно ответила Катя. — А просто так шляться глупо.

— Если сиднем сидеть, никогда не будет. А выйдешь, сразу познакомишься. Запишись на какие-нибудь курсы. На бальные танцы, на восточные. На йогу — это модно. И не дорого, раз так много объявлений.

— Не хочу. Туда наверняка ломанулись те, кто много воображает о своих чарах и талантах. Противные стервы.

— Катя, так нельзя. Не желаешь к ним, запишись волонтером в какое-нибудь общественное движение. Только прибейся к ровесникам.

— Алла Павловна, я целыми днями вожусь с больными людьми за крохотную зарплату. Вы серьезно думаете, что бесплатно помогать несчастным по выходным — это то, чего мне не хватает? Нет, благодарю.

— Но нужно же тебе где-то встретить молодого человека! Его надо активно искать.

— Не хочу.

Катя вздрогнула от слов «активно искать». Андрей Валерьянович Голубев случайно нашелся. И печальный конец их истории — тоже случайность. А если бы она его вычисляла по медицинским карточкам, изобретала повод заглянуть, соблазняла, и потом такой облом? Невезуха, венчающая отсутствие усилий, — это одно. И совсем другое, когда она, проклятущая, эти усилия гробит. Хватит о неудачах, сил нет. Интересно, победы вспоминаются так же часто, как провалы? И с кем и на что играть, чтобы выиграть и гордиться собой? Вот если к обычной бездомной медсестре как-нибудь когда-нибудь прибьет какого-нибудь мужчину. Тогда грянет жизнь не на черновик — набело, и они вдвоем решат, на какие курсы записываться и с кем общаться.

Трифонова не собиралась мстить разбередившей душу женщине. Просто знала, что предстоит только одна ночь в общежитии, и не смолчала:

— Я тоже выскажусь, не обижайтесь. Идите-ка вы домой. Не кисните здесь. Не ваше это место, оно вас погубит.

В глазах Аллы Павловны, светлых, чуть навыкате, вмиг появился избыток влаги. «Я всего лишь вернула ей ее же слова, — неприязненно подумала Катя. — Значит, она мне такое говорить может из лучших побуждений, а самой невыносимо больно слушать? Придется». И Катя не остановилась: