Привет с того света - Марина Серова

— Я, наверное, его очень любила, — как-то не совсем ответом на вопрос прозвучал ответ Албены, и я даже заметила, что сказано это было с какой-то невысказанной грустью по ушедшему.

— Любила? А что, сейчас ты его уже не любишь? Извини, я не хотела напоминать, но…

— Любила. Но больше не люблю. Ни жившего тогда, ни мертвого сейчас. И все-таки пусть земля ему будет пухом. Древние говорили: «Мертвых либо хвалят, либо о них молчат».

— Он был плохим мужем? Изменял?

— Дело даже не в этом… Многие мужчины изменяют своим женам. Такова их природа. Умная женщина не станет глупо ревновать по пустякам. Просто в безоблачной юности я полюбила чистого мечтательного юношу, поэта, так я по крайней мере считала, ведь он пробовал что-то сочинять. Я полюбила романтика, свято верящего в справедливость, честность, порядочность. Кто-то из психологов отметил, что любим мы то, чего недополучили в детстве. Вот и я, выросшая среди хапуг, барыг, «нужных и полезных людей», в любви искала противоположность этому миру. Я вышла замуж за этого романтика против воли родителей и Костика. Ведь кто он был для них — нищий инженеришка. Человек не их круга, не их интересов. Понимаешь, Таня, порой хочешь создать что-то очень похожее на счастье, а получается обычная семья, которая каждая несчастлива по-своему, как писал граф Лев Толстой.

— И в чем было несчастье твоей семьи?

— Романтик превратился в пошлого карьериста, который с успехом использовал мои связи. Со временем он и сам стал «нужным» им всем, кто его не хотел признавать. Мечта об идеальной семье превратилась в мещанский вещизм. А наших общих друзей — романтиков из той среды, где мы все «варились» и где мы полюбили друг друга, то есть настоящих друзей, мой «прекрасный принц», обратившийся вдруг в «крутого», распорядился не пускать на порог под любым предлогом. Их заменили тупые рожи, в дорогих и стильных лимузинах, с роскошными коттеджами за городом, с сотовыми телефонами, по которым они названивают когда надо и не надо и где надо и не надо. И кого же я теперь могла любить? Принца-романтика не стало, а «крутого» я могла выбрать и среди своих. Вот такая банальная история несложившейся любви.

— Да, это часто случается, — посочувствовала я Албене.

И тут же "спросила:

— А когда появился на горизонте Макса Ариф и что собой он тогда представлял?

— Ариф работал с Максом, еще когда тот был инженером на заводе. Потом они стали заниматься совместным бизнесом, но это помимо его основной работы в ювелирном магазине моего брата «Черная жемчужина». Я хорошо к нему относилась. Хотя он и был такой же купец, как и все наши знакомые, иначе бы Макс с ним не знался, но было в нем нечто такое «светлое, чистое», которое, наверное, бывает только у женщин и у мужчин с женским восприятием мира. Ариф — это само обаяние, вкус и манеры его вызывали мое восхищение. Мне даже трудно было вообразить, как в нем одном уживались меркантильная натура торговца и высокая душа художника.

— Художника? — задумчиво повторила я. «Действительно, оптовый поставщик опия-сырца и вдруг художник», — подумала я. А что, всякое бывает. Гитлер, например, был строгим вегетарианцем. Да и многие идеологи фашизма были весьма сентиментальными личностями. Знала бы ты, наивная Албена Андреевна, кем был на самом деле этот мечтательный художник…"

Мои мысли нарушил звонкий голос Албены:

— Да, художником. Он подарил мне умопомрачительное полотно «Раздвоение личности» собственной работы. Это самый лучший подарок, который я в жизни получала. Ариф сказал, что нарисовал свою душу, а я думаю, что это был портрет душевного состояния Макса. Просто Ариф не хотел меня тревожить.

— В каком смысле? — не поняла я.

— Ну, понимаешь, у таких людей, как Ариф, бывают странности…

— То есть?

— Возможно, он втайне любил Макса, ты ведь знаешь, что он был гомосексуалист. Объект вожделения, вероятней всего, об этом ничего не знал. И это выразилось в написании картины.

Албена стала выражать бурное восхищение талантами приятеля мужа, свойственное всем холеричным, идеалистически настроенным натурам.

— Хочешь, я тебе покажу картину, зайдем ко мне, и ты увидишь, какой это был талант?

Я вежливо отказалась. Но мне все-таки было интересно, что это за «Раздвоение личности». Возможно, раздваивалась сама личность Арифа на подлое существо хищной твари и, должно быть, действительно на нечто высокое, талантливое. Не знаю почему, но я поверила Албене.

Мы уже почти подъезжали к «сталинке» Албены, на портале которой мускулистые юноши и прекрасные девушки, застыв каменными изваяниями, ожидали до сих пор не то обещанное еще Лениным и Сталиным коммунистическое «завтра», не то второе пришествие Христа, как вдруг я предложила Албене прослушать аудиокассету с угрозами в мой адрес.

— Если голос покажется тебе знакомым, поднапряги память и постарайся вспомнить, где бы ты могла его слышать. Я долго общалась с лицами кавказской национальности, как сейчас принято говорить. И тот акцент, с которым угрожали по телефону тебе, мне еще тогда показался подозрительным. То есть не вполне естественным для настоящего выходца из тех мест. Да и в том случае, когда он нервничал, акцент начисто пропадал. У меня сложилось впечатление, что кто-то намеренно вводит нас в заблуждение.

Я включила запись, как только кассета перемоталась в обратную сторону. С первых же слов, сорвавшихся с пленки, Албена побледнела, и тень испуга густо покрыла ее лицо. Албена вдруг в неимоверном ужасе забилась в истерике и закричала благим матом:

— Вот он, привет с того света! Но это же черт знает что такое!

— Что? Что? — в ответ закричала я. Она уже готова была что-то сказать. Но…

В этот момент белая «Нива» с разгона врезалась в мою «девятку». Я почувствовала сильный удар и в мгновение ока провалилась в небытие…

Очнулась я в обычной больничной палате. Белый потолок, засиженный мухами еще, вероятно, с прошлого лета, уж очень он показался мне грязным. Стены, окрашенные мутно-салатовой краской. Спокойствие больничной обстановки после обхода дежурного врача. Сидящие в углу возле лежащей на койке пожилой женщины старушки живо обсуждали свежий телесериал:

— А как его Родригес ударил! А за что?

— Маша, ты не поняла, не ударил, а свалился на него, когда стреляли в Хуана-Карлоса!

— А Рут, как ты думаешь, жива или в самом деле утонула?

— Конечно, жива, помнишь, она в том фильме, когда играла Асунсьон, тоже вроде бы умерла, а потом оказалось, что она была в логове Хуана-Карлоса спрятана. А Игнасио, каков злодей!

Они еще долго бы обсуждали поведение героев, полюбившихся со времен горбачевской перестройки мексиканских фильмов, как вдруг мой упавший голос, который доносился как из могилы, вернул их в постсоветскую реальность нынешней России.

— А сколько время?