Шпионское наследие - Джон Ле Карре

— Да просто вырваться из этого чертова Берлина, — говорит он, неубедительно пожимая плечами. И, понимая, что даже в самых дерзких мечтах я не могу себе представить его обычным туристом, добавляет: — Нужно увидеться с одним человеком по поводу собаки. — Из чего я делаю вывод: он дает мне понять, что ему надо встретиться с пехотинцем, а я пригодился бы на роль не то фона, не то прикрытия. Но это еще не повод подвести Дагмар.

— Алек, боюсь, не получится. Скандинавской даме необходимо мое безраздельное внимание. А мне — ее.

Он обдумывает мои слова, но что-то в его реакции меня настораживает. Он как будто обижен или озадачен. А по ту сторону решетки уже проявляют нетерпение. Алек передает документы. Клерк регистрирует их в журнале.

— Женщина не помешает, — говорит он, не глядя на меня.

— Даже если она считает, что я работаю в Министерстве труда, а в Германии ищу научные таланты? Побойся бога!

— Возьми ее с собой. Все будет хорошо.

Знай вы Алека так же хорошо, как я, вы бы поняли, что это равносильно призыву о помощи. За многие годы совместной охоты, со всеми взлетами и падениями, я ни разу не видел его таким потерянным. Дагмар — девушка азартная, и вечером того же дня мы втроем прилетаем в Хельмштадт, берем напрокат машину, едем в Дюссельдорф и останавливаемся в отеле, где Алек уже бывал. За ужином он отмалчивается, зато Дагмар показывает себя настоящим бойцом, умеющим добиваться своего, так что мы скоро оказываемся в постели и проводим бурную ночь к обоюдному удовольствию. В субботу утром мы встречаемся за поздним завтраком, и Алек объявляет, что у него есть билеты на футбол. До сих пор при мне он не выказывал ни малейшего интереса к этой игре. И тут выясняется, что у него четыре билета.

— А кто четвертый? — спрашиваю я, уже фантазируя, что у него есть тайная любовница, доступная только по субботам.

— Один знакомый паренек, — отвечает он.

Алек садится за руль, Дагмар и я устраиваемся сзади, и мы отправляемся в путь. На перекрестке он останавливает машину. Высокий подросток с суровым лицом ждет нас под вывеской кока-колы. Алек открывает ему дверцу, он садится впереди, Алек представляет незнакомца: «Это Кристоф», мы говорим: «Привет, Кристоф», и продолжаем путь на стадион. Алек говорит по-немецки так же хорошо, как по-английски, если не лучше, и на этом языке он тихо разговаривает с парнем, а тот отвечает односложно, или кивает, или отрицательно качает головой. Сколько ему? Четырнадцать? Восемнадцать? Вечный немецкий юнец авторитарного класса: мрачный, прыщавый и послушный, но с поджатыми губами. Бледный широкоплечий блондин. На редкость неулыбчивый для своих лет. На трибуне, неподалеку от боковой линии поля, они Алеком стоят рядом и обмениваются отдельными словами, которых я не могу расслышать. Парень не подбадривает игроков, молча смотрит игру, а в перерыве они уходят, то ли отлить, то ли съесть хот-дог. Но возвращается Алек один.

— А где Кристоф? — спрашиваю я.

— Ему надо домой, — следует угрюмый ответ. — Мама велела.

На два дня тема была закрыта. Мы с Дагмар продолжали блаженствовать в постели, а чем занимался Алек, было мне неизвестно. Я решил, что Кристоф — сын одного из его агентов, которого надо было выгулять, так как для пехотинцев здоровье — это главное. Я уже собирался возвращаться в Лондон, а Дагмар успела вернуться к мужу в Стокгольм, когда мы с Алеком завалились в одно из его любимых питейных заведений в Берлине, чтобы принять напоследок. И тут я между делом спросил его, как там Кристоф, вспомнив, что тот казался каким-то заблудшим и недовольным, о чем я, возможно, и упомянул.

Сначала я подумал, что ответом мне будет обычное диковатое молчание, поскольку он отвернулся.

— Я, черт побери, его отец.

А дальше, короткими, неохотными выплесками из назывных предложений, без просьбы держать это при себе, в чем он и так не сомневался, последовала история в том виде, в каком он решил ее изложить. Немка, курьер, из Дюссельдорфа, я тогда сидел в Берне. Хорошая девушка, сначала друзья, потом роман. Ей нужен брак. Я не могу. Тогда она выходит замуж за местного адвоката. Он усыновил мальчика, и на том спасибо. Иногда она позволяет мне с ним видеться. Мужу знать нельзя, поколотит.

Финальная картина, которую я мысленно вижу, вставая с жесткого кресла: Алек и подросток Кристоф плечом к плечу на трибуне и тупо смотрят на футбольное поле. Одинаковые выражения лиц, характерная для ирландцев выпирающая нижняя челюсть.

* * *

Ночью в какой-то момент я, видимо, уснул, сам того не заметив. Сейчас на Долфин-сквер шесть утра, а в Бретани семь. Катрин уже на ногах. Будь я дома, я бы уже тоже встал, так как Изабель принимается голосить одновременно с Шевалье, нашим главным петухом. Ее голос долетает из коттеджа через весь двор, потому что девочка держит окно своей спальни открытым в любую погоду. Они уже покормили коз, и теперь Катрин пытается накормить Изабель, гоняясь за ней по двору с йогуртом и ложечкой в руках. А куры, что по команде Шевалье, что без, ведут себя так, словно наступил конец света.

Представив эти картины, я подумал, что если позвонить в большой дом, а Катрин с ключами будет проходить мимо, то она услышит звонки и ответит. И набрал номер наудачу, пользуясь одним из одноразовых мобильников; не хватало только, чтобы Кролик подслушал мои телефонные разговоры. Там у нас нет автоответчика, и я несколько минут слушал гудки вызова, а когда уже собирался разъединиться, вдруг раздался по-бретонски резковатый, даже когда это не входит в ее намерения, голос Катрин:

— Ты в порядке, Пьер?

— Все отлично. А ты, Катрин?

— Ты уже простился со своим покойным другом?

— Через пару дней.

— Готовишь большую речь?

— Длиннющую.

— Ты нервничаешь?

— Ужасно. Как там Изабель?

— С ней все в порядке. В твое отсутствие она не изменилась. — Я улавливаю в ее голосе оттенок раздражительности или чего-то посильнее. — Вчера к тебе приходил твой приятель. Ты кого-то ждал, Пьер?

— Нет. Что за приятель?

Но Катрин, как всякий жесткий дознаватель, умеет уходить от ответов.

— Я ему сказала: «Пьера нет дома, он в Лондоне, там кто-то умер, и он как добрый самаритянин поехал успокаивать скорбящих».

— Но кто это был, Катрин?

— Он не улыбался. Не отличался вежливостью. Скорее, был напорист.

— Он к тебе приставал?

— Он спросил, кто умер. Я сказала, что не знаю. Он спросил почему. Я ответила, что Пьер мне не все сообщает. Он засмеялся. Потом сказал, что Пьер уже в том возрасте, когда друзья часто умирают. Он спрашивал: «Это случилось неожиданно? Умерла женщина, мужчина?» Спрашивал, в каком лондонском отеле ты остановился. Название? Адрес? Я отвечала, что не знаю. И вообще, я занята, у меня ребенок, у меня ферма.

— Он француз?