Белое золото, черная смерть - Честер Хаймз

Уже на лестнице Могильщик взял Гробовщика за рукав:

— Лучше обойтись по-тихому. Пушки могут наломать дров.

Гробовщик кивнул.

Когда они оказались у двери, Могильщик постучат условным стуком и встал перед зеркалом, чтобы его было видно изнутри.

За дверью они углядели маленький холл — столик, заваленный комиксами, над которым была полка с отделениями. Туда посетители клали свои пушки, прежде чем их пускали в притон. У стола стояло стеганое кресло — в нем коротали время часовые. На левой части двери было несколько гвоздей. Верхний включал сигнал, означавший, что полиция устроила налет. Часовой, моргая, уставился на Могильщика, поднеся палец к гвоздю. Он не знал его в лицо.

— Кто вы такие? — спросил он.

Могильщик показал жетон.

— Джонс и Джонсон, детективы из участка.

— Что вам надо?

— Поговорить с Хайдженксом.

— Проваливайте, легавые, таких тут нет.

— Хочешь, чтобы я стал стрелять в дверь? — вспыхнул Гробовщик.

— Не смеши меня, — отозвался привратник. — Дверь пуленепробиваемая, и выбить ее тоже нельзя.

— Спокойно, Эд, — обратился Могильщик к напарнику, а затем сказал часовому: — Ладно, сынок, мы подождем.

— У нас сейчас маленькое молитвенное собрание с согласия Всевышнего, — пояснил часовой. Но вид у него был обеспокоенный.

— А кто тут Всевышний? — резко спросил Гробовщик.

— Не ты, — огрызнулся часовой.

Наступило молчание. Затем они услышали какое-то движение, и голос спросил:

— Что там, Джо?

— Какие-то черномазые сыщики из участка.

— Я еще посмотрю на тебя, Джо, — проскрежетал Гробовщик, — и мы увидим, кто из нас черномазее.

— Можешь взглянуть хоть сейчас! — Джо явно расхрабрился в присутствии хозяина.

— Заткнись, Джо, — велел тот. Затем они услышали легкий шорох: похоже, глазок приоткрылся.

— Мы детективы Джонс и Джонсон, — сказал Могильщик. — Нам нужна кое-какая информация.

— Того, кого вы спрашивали, здесь нет, — сказал Хайдженкс.

— Это не важно, — сказал Могильщик. — Нам нужен Лобой.

— Зачем?

— Он мог кое-что видеть при налете, когда ограбили группу Дика О'Хары.

— Он замешан?

— Он не замешан, — отрезал Могильщик, — но он был в районе 137-й улицы и Седьмой авеню, когда столкнулись грузовики.

— Откуда вы знаете?

— Его партнер попал под машину налетчиков и погиб.

— Тогда… — начал было Хайдженкс, но часовой перебил его:

— Не говори легавым ничего, босс…

— Заткнись, Джо. Когда мне понадобится твой совет, я к тебе обращусь.

— Мы все равно отыщем Лобоя, даже если для этого нам придется выбить дверь. Так что если он здесь, то вышлите его на пару слов: вы окажете большую услугу нам и себе тоже!

— В это время он скорее всего в колыбельке у Сары, на 115-й улице в испанском Гарлеме. Знаете, где это?

— Сара наша старая подруга.

— Еще бы, — хмыкнул Хайдженкс. — Во всяком случае, я не знаю, где он живет.

На этом разговор окончился. Благодарности за сведения высказано не было, да ее никто и не ждал. Работа есть работа.

Они поехали на 110-ю улицу мимо ухоженных домов, выходящих на северную окраину Центрального парка и лагуну. Там жили наиболее состоятельные цветные семьи. Это была тихая улица — Кафедральная аллея, названная в честь Кафедрального собора Иоанна Богослова, самой красивой церкви в Нью-Йорке, выходившей на нее. Ее западная часть у церкви была заселена белыми, но цветные оккупировали тот отрезок, что выходил к парку.

Выехав на Пятую авеню, они оказались на площади, за которой начинался испанский Гарлем. Улица сразу сделалась грязной, населенной пуэрториканцами всех оттенков кожи. Дома были так забиты людьми, что казалось — еще немного, и стены лопнут под напором человеческой плоти. Английский язык сменился испанским, а цветные американцы — цветными пуэрториканцами. Когда детективы оказались на Мэдисон-авеню, они были уже в пуэрториканском городе с пуэрториканскими традициями, пуэрториканской едой, где на магазинах, ресторанах, конторах красовались испанские вывески, предлагающие пуэрториканские товары и пуэрториканские услуги.

— Говорят, Гарлем — трущоба, — подал голос Могильщик. — Но эти места во сто раз хуже.

— Да, но когда пуэрториканец становится достаточно респектабельным, его принимают как белого, а негр всегда останется негром, — заметил Гробовщик.

— Пусть в этом разбираются антропологи, — хмыкнул Могильщик, сворачивая на Лексингтон-авеню.

Сара занимала верхний этаж в кирпичном доме, знавшем лучшие времена. Под ней жила такая многочисленная пуэрториканская семья или клан из столь многих семей, что квартиры не могли вместить их всех сразу, и, пока одни пили, ели, готовили еду, спали и занимались любовью, другие ждали на улице своей очереди. Радио орало там день и ночь. В сочетании со смехом, криками, перебранками оно заглушало все те звуки, что могли исходить из притона Сары. Как эти семьи сводили концы с концами, оставалось загадкой, никого, впрочем, не интересовавшей.

Могильщик и Гробовщик вылезли из машины и двинулись к дому Сары. Никто не обратил на них ни малейшего внимания. Они были мужчинами, а Сару интересовали только мужчины — белые, черные, желтые, коричневые, уголовники и честные люди. Сара только не допускала к себе женщин: она говорила, что не потерпит никаких извращений. Она платила кому надо за охрану. Все знали, что она стучит в полицию, но она стучала и на полицию.

Когда детективы вошли в тускло освещенный подъезд, им в нос шибануло запахом мочи.

— Чего не хватает американским трущобам, так это сортиров, — сказал Гробовщик.

— Вряд ли они помогут, — отозвался Могильщик, вдыхая запахи прогорклого масла, спермы, кошачьей мочи, собачьего пуканья, а также прокисшего вина и черного табака.

Стены были изрисованы надписями похабного содержания.

— Неудивительно, что у них рождается столько детей, — заметил Гробовщик, глядя на эти высказывания. — Они ни о чем другом не думают.

— О чем бы ты думал, если бы жил здесь?

Они молча поднялись наверх. К шестому этажу вонь поубавилась, стены стали менее разукрашенными, а пол борделя был вообще почти чистым.

Они постучали в крашенную красной краской дверь. Ее сразу же, без подглядывания в глазок, открыла улыбающаяся пуэрториканка.

— Милости прошу, сеньоры, — пропела она. — Вы попали куда надо.

Войдя в холл, они уставились на крюки на стенах.

— Нам надо поговорить с Сарой, — сказал Могильщик.