Удар отложенной смерти - Инна Тронина

Чёрт, кажется, понятно, как надо поступить. Если Озирский тут, у печей крематория, не выдаёт своих агентов, значит, и сам Филипп может на него положиться. Надо только получить с него честное слово, что само по себе очень сложно. Сложно, но всё же достижимо. А уж тогда можно спать спокойно – клятвы своей Блад не нарушит…

– Снимайте, – хрипло сказал Готтхильф, махнув рукой. Ременюк с Мажоровым очень удивились, но всё же выполнили приказ. – Дадим ему ещё немного времени на раздумья. Задвиньте его в укромный уголок, хотя бы вон туда, за гробы. Пора новую партию принимать. А то подозрительно, что цех так долго заперт. Валера, пошли. Поговорим пока о наших с тобой делах…

– В коридор, Филипп Адольфович? – Кисляков ошалело смотрел на Обера.

Так бы мент уже сгорел, а сейчас начнётся новая бодяга. На тележках привезут в кремцех гробы, увидят связанного Озирского, и тогда… Но пререкаться с Обером не решались даже авторитеты. Валерий же вообще цепенел от ужаса, когда тот обращался к нему своим бесцветным низким голосом, и сейчас с готовностью кивнул.

– Давай к тебе в кабинет… И вы, ребятки, проветритесь – вон, все мокрые. – Филипп с неожиданной заботой поглядел на остальных. – Запрёшь дверь, и никуда он не денется. Потом ещё раз спросим. И, если не передумает, задвинем. Ожидание смерти гораздо хуже самой смерти – точно тебе говорю…

Опустил, называется! Унизил! Крепко унизил. Кого, себя? А, впрочем, чего дёргаться? Я теперь абсолютно спокоен и понимаю, что наши ребята – не трусы, и пасуют не абы перед кем. Редкий человек… Он опасен в качестве врага, но бесподобен, незаменим как друг. Его самоотверженность убийственна и благотворна одновременно. Андрей, как алмаз грязном болоте. Ни на кого не похож, существует отдельно от всех. Не в толпе, а вне ее. И так же одинок, как я…

Филипп решил, что если у Озирского в крематории есть свои люди, они воспользуются заминкой. Тех десяти-пятнадцати минут, что он подарил, уведя всю кодлу из кремцеха, вполне хватит. Но на всякий случай, выйдя якобы в уборную, нужно раздобыть телефон и вызвать милицию.

Горечь поражения получилась, против ожидания, приятная, разбавленная невероятной, райской сладостью. Филипп уже чувствовал себя не боссом Кислякова и прочих, а сообщником Озирского. Он ликовал из-за того, что есть, оказывается, герои среди остального человеческого сброда. И не прав был он сам, когда содрогался от омерзения при мысли о людях. И когда походя застрелил Володьку Каневского, вот так же, вероятно, преклонявшегося перед Бладом.

«Если мне удастся спасти тебя, Андрей, ты от меня не скроешься. Я хочу быть тебе полезным, а заодно сорваться с крючка Горбовского. Ты вынужден будешь искать встречи со мной, так как Обер никогда не удовлетворится ролью бездеятельного поклонника. Что ж, ты меня победил. Я служу тебе. Ты пронзил моё сердце стрелой своего мужества. Но я, будь покоен, накину аркан на твою шею. Только бы ты остался в живых…»

Беллавин вполголоса спросил у Мажорова за спиной Филиппа:

– Слышь, так разденем его, может? Шмотки у него – сплошная импортяга. Одна куртка «тонн» на десять потянет… Жалко жечь, как ты считаешь?

– Ты что, дебил? – Коля круто выматерился. – Соображай! Хватит с нас этой тётки с платьем. Надо, чтобы шум поутих…

Филипп ускорил шаг, и Кисляков рысью побежал за ним. Парень не понимал, почему босс, сам приказавший обезвредить Озирского и продержать до его прихода, вдруг изменился в лице. Сейчас он смотрит на Валеру и явно борется с желанием дать ему в рыло.

Через пять минут в кремцех вкатилась первая тележка с гробами. Её толкал пожилой сивоносый мужичок в ватнике и кирзачах. Потом он вышел и через некоторое время вернулся с новой партией. Обойдя цех и увидев, что здесь действительно никого нет, проспиртованный мужик стащил на цементный пол серебристый, под берёзу, гроб. Другой, чёрный с белым, находящийся под ним, мужичонка поспешно открыл. Оттуда, приглаживая короткие светлые волосы и улыбаясь, выбрался высокий плечистый парень с усами подковой. Он был в джинсах и в кожаной куртке – точно такой же, как у Андрея.

– Фу-у, чуть не задохнулся… Ну что, Африканыч?

Мужичонка указал в угол:

– Там он, Аркаш…

– Живой? – Парень выпрыгнул на пол, и мужичонка едва успел подхватить крышку гроба.

– Вроде бы дышить.

– Ну, спасибо, Африканыч! Постереги пока у двери, мы быстро.

Аркадий Калинин бросился за составленные один на другой пустые гробы и увидел Озирского. Тот лежал без сознания, с окровавленными губами и пальцами. Но, тем не менее, он дышал, и веки его дрожали.

– Скорей, Аркаша! – сипло сказал от дверей Африканыч. – Увидят нас, всех сожгуть…

– Сейчас! Один момент! – Калинин встал на колени перед Андреем и положил ладонь ему на лоб. – Слышь, капитан?..

– Слышу, старлей. – Андрей открыл глаза и радостно улыбнулся. – Кусачки при тебе?

– А как же! Сейчас я, быстренько. Африканыч, спокойно там?

– Да не слыхать пока ничего…

– Я уж думал, что с тобой кирдык, если честно. – Калинин сноровисто перекусывал проволоку. Озирский с наслаждением разминался, помогая другу справляться с наручниками. – Решил на всякий случай…

– И правильно сделал. Эту песню не задушишь, не убьёшь! – Андрей сел на носилках, проверил, на месте ли удостоверение. – Чёрт, снять бы сейчас эти раздетые трупы и пустые гробы! Честное слово, пригодилось бы…

– Бегите скорей! Идуть, вроде… – повернулся от двери Африканыч. – Боюсь я!

– Не боись. – Андрей поднялся с пола, сунул в карман поданный Аркадием «макаров».

Потом, положив тяжёлые, липкие от грязи и крови ладони на плечи мужичонки, развернул его к себе и солнечно улыбнулся.

Добрейший человек и горький пьяница Иван Африканович Вальков сам написал в милицию о творящихся в крематории бесчинствах. На восьми страницах, без точек и запятых, с ужасными грамматическими ошибками, перескакивая с пятого на десятое, он всё-таки сумел сформулировать суть дела. Уроженец Донбасса, Африканыч работал в разных крематориях уже тридцать лет – раньше он жил у жены в Москве, потом овдовел и перебрался к другой женщине в Ленинград.

Так вот, сперва сжигали только заколоченные гробы, вместе со всеми цветами, и никогда не позволяли себе, а сейчас… Год назад Андрей Озирский прочитал это заявление, разыскал Ивана Африкановича, который жил на Загородном проспекте. И ханыжка сразу же стал его агентом в крематории. Теперь, после трагической гибели остальных четверых, он остался единственным, потому что никто и никогда не мог на него такое подумать.

– Спасибо тебе, отец родной! – Андрей тряхнул Африканыча за плечи, потом троекратно расцеловался с ним. По морщинистым щекам Валькова побежали слёзы. – Век теперь за тебя буду свечки ставить. Аркаш, – Андрей дёрнул Калинина за рукав, – завали Африканыча гробами. Пусть он скажет, что его оглушили неизвестные, спрыгнувшие сверху. Тебе поверят…