Клинок Минотавра - Екатерина Лесина

– Дым не идет. Он обычно на выходные приезжает, если свободен. Говорит, здесь отдыхается хорошо…

От Женьки требовалось кивать.

Она постепенно свыкалась и с местом, оказавшимся не столь уж жутким, как ей представлялось вначале, и с самой мыслью о том, что именно в Малых Козлах ей предстоит начать новую жизнь.

Машина остановилась перед белым каменным забором… нет, забор был белым когда-то, но зимние холода и весенние дожди побелку облизали.

– Приехали, – возвестила Лариска. – Вот моя дача…

– Это же…

Женька икнула.

– Кладбище.

За забором виднелись кресты и памятники.

– Я ж спрашивала, боишься ли ты покойников, – Лариска вышла и потянулась. – Воздух хороший здесь, чистый… там дальше тропка есть, к озеру. Сходи. Только учти, его ключи питают, поэтому вода холодная.

Кладбище.

Старое кладбище, заросшее лебедой и бурьяном. Деревья-свечи по периметру охраной, и разлапистая низкая черешня выглядывает из-за ограды. Тонкие ветви ее согнулись под тяжестью ягод, и Лариска, собрав горсть, протянула:

– Хочешь?

– А… можно?

– Отчего нельзя? Отомри, кладбище как кладбище… обыкновенное. Вообще тут давненько не хоронят, а когда-то со всего района возили. Жень, ну ты что?

– Я буду жить на кладбище?

– Ну… да, – Лариска вытащила из багажника сумку. – Или у тебя есть возражения?

Возражения у Женьки были, но какие-то несерьезные. Она ведь человек разумный, и разум этот утверждает, что нормальные люди не боятся кладбищ, тем более старых… подумаешь… это просто место… конечно, куда приятней, когда окна твоего дома выходят, к примеру, на озеро, но и кладбище – всего-навсего пейзаж.

– Да не трясись ты. Идем.

Лариска бодро зашагала по изрядно заросшей тропе.

– Вообще раньше тут церковь стояла… видишь вон?

Остатки часовни возвышались гнилым желтым зубом.

– При ней, конечно, батюшка… типа мой предок. Потом церковь снесли, батюшку расстрелять хотели, но он сам помер. А вдове повезло, не тронули. Она и осталась при кладбище, навроде как смотрительницей… кстати, тут не так и плохо, только привыкнуть надо.

Женька полагала, что привыкать ей придется долго.

Кладбище пахло землей, травой и еще цветами. Кусты шиповника, некогда, надо полагать, аккуратные, переплелись ветвями, создавая колючую стену, из-за которой выглядывал черный обелиск. Разросшаяся рудбекия, крупная, с желтыми цветами, манила бабочек.

Красиво, пожалуй… если бы не кресты, что виднелись по-над травяным морем.

– Мы когда-то тут в прятки играли… а еще склеп есть, он вообще древний… где-то там, – Лариска махнула рукой в направлении леса, что сине-зеленой каймой виднелся вдали. – Туда лучше не заглядывать.

– Почему?

– Древний, говорю. Обвалившийся. Конечно, если тебе на кости поглядеть охота…

– Неохота.

– Тогда не суйся, – Лариска подошла к дому. – Вот твои владения.

Дом старый, но ухоженный, деревянный, под двускатной крышей. На серой черепице виднеются моховые латки, окна укрыты резными наличниками. Блестят жестяные водостоки, покачиваются зеленые стебли лилий, укрывая лавочку, и малина стелется по дорожке.

Дом выглядел уютным.

– Я тут уже недели две не была, – призналась Лариска. Присев у порога, она подняла камень, а из-под камня вытащила ключ. – Так что проветрить нужно. Вода здесь есть, а готовить надо на газу. Баллон заправлен доверху, и в сарае запасной имеется.

В сенях пахло плесенью, и Лариска оставила дверь открытой.

– Комнаты две. Конечно, не твои хоромы, но думаю, хватит…

Деревянный пол, выкрашенный рыжей краской, старое трюмо с зеркалом, прикрытым простыней. Стол. Ваза. И башня из запылившихся тарелок.

– Кровать на пружинах, но вроде нормальная. Перину я проветривала…

Металлическая кровать с шишечками, точь-в-точь как та, которую мама на дачу отвезла, а потом кровать и с дачи исчезла, сменившись куда более современной тахтой. В доме неуловимо пахнет сеном.

– Печь можешь растапливать, если хочешь, торфобрикета запас есть, но как по мне, так летом оно без надобности.

…Печь белая, солидная, с черным зевом и раскрытыми заслонками. На натянутых вдоль печного бока нитях висят полотенца.

– …Вот газ, смотри…

Плита о двух конфорках. Посуда.

– Ну, удобства, сама понимаешь, на улице, – Лариска осмотрелась. – В общем, разберешься. А если не разберешься, то звони.

Конечно.

Позвонит. И разберется. То есть сначала разберется, а потом позвонит… и уже охота назад попроситься. Есть ведь другие варианты. Например, можно квартиру снять, где-нибудь в городе… правда, у Женьки денег не так много осталось, но если попросить родителей… объяснить родителям.

– Что-то ты совсем скуксилась, подруга, – Лариска покачала головой. – В общем, так, я сейчас схожу к старухе, она тут вместо старосты, скажу, пусть тебя сторожем на месяцок оформит.

– Кем?

– Сторожем. Да отомри ты! Все одно на кладбище живешь. Работа – не бей лежачего. Хоронить тут не хоронят уже лет двадцать. Деревенька тихая, чужаков нет. Просто ставка имеется, вот и… заплатят, конечно, копейки, но тебе и это надо. Для начала. Ну, обживайся…

И Лариска ушла.

Сразу стало не по себе. Старый дом, очнувшись от дремы, приглядывался к Женьке. Он видел ее насквозь вместе с нелепыми страхами, сомнениями и желанием вернуться к прежней, уже недоступной жизни.

– Я справлюсь, – сказала Женька, расстегивая молнию на сумке. – Я сильная…

Прозвучало донельзя жалко.

Аня научилась чувствовать его появления задолго до того, как раздастся звук шагов. Просто в комнате что-то неуловимо менялось.

Моргала лампочка. И отвратительная белизна кафеля тускнела. Само дыхание сбивалось. Ему нравился страх, человеку, который скрывал свое лицо за детской маской. Ане вспомнился стишок: идет бычок, качается, вздыхает на ходу…

…Минотавр вздыхал шумно, как-то картинно.

Проворачивал ключ в замке.

И говорил:

– Я вернулся.

Он приносил с собой еду и воду и поил, прижав к губам горлышко бутылки. Аня глотала. Потом покорно открывала рот, а Минотавр запихивал в него кусочки вареного мяса. Мясо было жестким, и Аня с трудом прожевывала его, он же смотрел.

Любовался.

…Быть может, если все так и продолжится, Аня сумеет сбежать? Ведь развязал же он ее после первого разговора?

– Я… – она сглотнула, пусть в горле и пересохло. Воду и еду он уносил с собой. – Я рада, что ты, наконец, появился. Мне здесь… так страшно.