Французский сезон Катеньки Арсаньевой - Александр Арсаньев

– Кошмар…

– Да, история, прямо скажем… Но это еще не все.

– Дайте отдышаться.

– Мы в самом начале пути. И привал неуместен, разве что на глоток коньяку.

– В таком случае – продолжайте.

– Как скажете. В таком случае по поводу самого пожара…

– Да-да…

– В полицейском управлении склонны считать это результатом прямого попадания молнии. То-есть несчастным случаем…

Петр Анатольевич сделал многозначительную паузу.

– Но это же бред, – воскликнула я.

– Верую, ибо нелепо, Екатерина Алексеевна. К тому же легче переложить ответственность на Илью Громовержца. И уголовного дела на него заводить не требуется, потому как к суду не привлечешь, да и разыскать было бы трудновато. А что вас удивляет? Ведь свидетельств поджога нет, почему бы не свалить на богов? Тем более, что и гроза в тот день была знатная.

– Но к тому времени она закончилась…

– Откуда вам это известно? Вы что – присутствовали при этом?

– Но вы же прекрасно понимаете…

– Я – да, а у полиции другие резоны.

Ну, вот как тут удержаться от комментария? Почти сто пятьдесят лет назад сказаны эти слова, а «резоны» – что у тех полицейских, что у наших сегодняшних – прежние. Не знаю, был ли в те времена процент раскрываемости, но судя по этим страницам – был. И так же неохотно бралась тогдашняя полиция за сложные дела, и так же стремилась списать их на стихийные бедствия, божественное вмешательство и трагическое стечение обстоятельств, иначе говоря – несчастные случаи.

Ничего не изменилось с тех пор в нашем «тридевятом царстве». И ведь еще недавно мы с гордостью за классиков произносили – «вечно живая комедия», «удивительно современное звучание», даже не задумываясь над тем, что это наша жизнь совершенно не меняется, и на диво всему цивилизованному миру – как проклинали российское бездорожье и беззаконие при царских режимах, так и продолжали его проклинать и при военных коммунизмах, и в советские и постсоветские времена. Потому как традиции для нас – это все, или иначе говоря – ничему научиться мы просто не в состоянии. Умные люди учатся на чужих ошибках, глупые – на своих, а дураки… Да вроде и не дураки, а жизнь, что ни говори, какая-то дурацкая…

Иначе чем же тогда объяснить не просто современное звучание последующих строк, а словно списаны они с нового российского кино с его пресловутой, но тем не менее злободневной чернухой:

– У меня такое ощущение – словно все это кем-то подстроено. Еще немного, и они придут к выводу, что и умер Константин от несчастного случая.

– Уже.

– Что уже?

– Уже есть такое мнение. И при отсутствии дополнительных улик, оно, скорее всего, восторжествует.

– Но это же не так!

– У вас есть доказательства?

– У меня – есть, – подавая Петру Анатольевичу полученное давеча письмо, ответила я.

– Вот как… – даже не распечатав того, и ни капли не удивившись, протянул он. – А я-то оставлял эту новость на сладкое. – И достал из внутреннего кармана еще одно письмо, точно такое же. – Ну-ка, ну-ка, сравним… С разницей в два слова.

Он протянул мне оба письма. Они действительно ничем друг от друга не отличались, кроме того, что в его «милостивая государыня» было заменено на «милостивый государь».

– Когда вы его получили?

– Не знаю.

– То есть?

– Оно лежало у меня на столе в редакции. И никто не видел, как оно туда попало. Во всяком случае, два часа назад я его уже прочитал.

– Значит ко мне он заглянул позже.

– Заглянул? – удивился Петр. – Вы хотите казать, что знакомы с автором?

– Не имела такой чести…

И я рассказала Петру историю появления у меня этого послания во всех подробностях, включая собственную ошибку с шалью.

– Но… зачем ему было так рисковать?

– Сама удивляюсь.

– Ничего не понимаю.

– Я тоже, хотя и пыталась это сделать до вашего прихода.

И я показала ему свой список.

Петр пробежал его глазами и несколько раз иронически хмыкнул.

– Я бы не стал отказываться пока ни от одной из этих версий. Только пересмотрел бы их, с учетом наличия второго письма.

Этим мы и занялись. В результате чего пришли к одному единственному выводу: кого-то наше участие в этом деле не устраивает. И он попытался устранить нас, предупредив, что на этом не остановится.

– В определенном смысле, это даже благородно с его стороны, – подвел итог Петр Анатольевич.

– Что вы имеете в виду? – не поняла я.

– Предупредить о грозящей нам опасности – это ли не благородство?

– В таком случае разбойничья фраза «Кошелек или жизнь» – не менее благородна.

– Разумеется. Во всяком случае, у человека есть выбор. У нас в отличие от Булонского леса обычно сначала убивают, а потом выворачивают карманы.

– Я бы не стала его за это благодарить.

– А почему бы и нет?

– Вы, как обычно, склонны к парадоксам.

– Вовсе нет. Этот джентльмен предлагает нам сделку, не желая брать лишний грех на душу. А вот если мы откажемся от его предложения, уж тогда…

– Возьмет?

– Не сомневаюсь.

– Вы даже не пытаетесь меня успокоить.

– Вас, Екатерина Алексеевна? С каких это пор вы в этом нуждаетесь? Можно подумать, что вы настолько напуганы, что готовы отказаться от своих намерений. Или это действительно так?

Я только вздохнула в ответ на его лукавый вопрос.

– Ну вот, – рассмеялся Петр Анатольевич. – Поэтому и не собираюсь вам подслащивать пилюлю. У вас достаточно крепкий желудок, чтобы переварить и не такую новость.

– Бессердечный вы человек, как я погляжу.

– Просто неглупый, Екатерина Алексеевна, и неплохо вас знающий.

– И что же по вашему, знающий меня человек, я теперь попытаюсь сделать? – спросила я его.

– Думаю, попытаетесь узнать, кому помешал живой Лобанов?

– Вы действительно проникаете в мои мысли? – невольно удивилась я, поскольку попадание было что называется в яблочко.

– Я сам думаю об этом весь день, так что догадаться нетрудно.

– В таком случае – предлагаю объединить наши усилия. Поскольку нас уже и без того многое объединяет.

– Враги, во всяком случае, у нас точно общие, – согласился Петр, и мы с ним самым подробным образом обсудили все возможные варианты.

А так как поводом для убийства на нашей грешной земле обычно являются деньги, то для того, чтобы подтвердить этот тезис, нам потребовалось не так много времени.