Продолжение путешествия - Александр Арсаньев

«Лишь бы Анюта, – подумала я, – смогла сформулировать более или менее внятно, что меня арестовали… Разумеется, в том случае, если саму Анюту оставили на свободе… Вся остальная прислуга ко времени моего ареста давно спала».

И вторая часть моей мысли меня испугала. Если у Алсуфьева хватило ума задержать и ее, то практически никому в городе не известно, что со мной произошло и где меня искать. А при моем уединенном образе жизни и неожиданных отъездах последнего времени, это даже не привлечет к себе ничьего внимания. Разве только Шурочкино…

В этом смысле Дантесу повезло больше – на свободе оставался благородный Моррель, который долгие годы пытался разыскать своего пропавшего капитана. Если, конечно, можно говорить о везении применительно к человеку, проведшему в заключении четырнадцать лет.

Такая судьба, насколько я понимала, мне не грозила. Какое-никакое, но правосудие существовало в России и сгноить человека в тюрьме без суда и следствия было довольно трудно, если возможно вообще…

Хотел было опять вмешаться в повествование, но вовремя вспомнил о данном читателю обещании и отказался от своего намерения. Тем более, что вы и сами прекрасно понимаете, что я имел в виду. Не пройдет и семидесяти лет, как в России начнут исчезать люди среди бела дня… Впрочем, я обещал и не стану нарушать своего слова.

«Но в таком случае, чего же добивается Алсуфьев? – пыталась понять я. – Напугать, унизить меня? И, кстати, кому из его начальства известно о моем аресте? Олег Борисович в отъезде, но кроме него в полицейском управлении у меня много знакомых, во всяком случае, я их таковыми считала до сих пор и не допускала мысли, что им абсолютно наплевать на мою судьбу. Кроме того, в окружении губернатора, в дворянском собрании, наконец…»

На этом месте моя мысль была прервана неприятными и довольно громкими в тюремной тишине звуками шагов и металлическим лязганьем запоров. К моей камере кто-то приближался, и я испугалась, что Алсуфьев решил возобновить свой допрос в столь поздний час. Я была к нему не готова и надеялась, что по крайней мере до утра меня оставили в покое. Тогда я еще даже не представляла себе, на что способен этот человек…

– На выход… с вещами, – услышала я приглушенный мужской голос из-за двери и, нащупав в темноте свой узелок, подошла к двери.

Меня вывели в тюремный двор, и с полчаса я стояла там, прислонившись к высокой кирпичной стене. После затхлого воздуха камеры у меня закружилась голова, а вид сверкающего над головой звездного неба произвел неожиданно сильное впечатление. Это удивительно, я провела в заключении всего лишь сутки, но уже приобрела обостренность восприятия самых обычных для свободного человека явлений и предметов. А, может быть, вид звездного неба, всегда вызывавший в моем сознании мысли о вечном и Божественном, настолько не соответствовал самой идее несвободы, что заставил меня почувствовать ее особенно остро?

Становилось прохладно, но про меня будто забыли. И я уже начала терять терпение, прежде чем вновь услышала звук тяжелых солдатских шагов.

И снова меня вели путанными бесконечными коридорами, открывались и с лязгом захлопывались за мной решетчатые двери. И я окончательно убедилась, что меня собираются перевезти в другое место.

Оказавшись на знакомой саратовской улице, такой привычной и даже скучной, я подумала, что, проходя по ней десятки раз, никогда и представить себе не могла, что когда-нибудь меня поведут по ней под конвоем. Но меня не повели, а посадили в возок, до этого дня никогда не виданный мною. Он состоял из двух отделений. Одно из них предназначалось для узника, я сразу же это поняла это по крепким решеткам на маленьких оконцах, а второе – для сопровождавших его лиц, проще говоря, для конвоя. В этой половине уже кто-то сидел, но из-за недостаточного освещения я не смогла разглядеть, кто именно. Туда же забрался сопровождавший меня страж, и повозка со скрипом стронулась с места. Невзрачные казенные лошадки тащились еле-еле. А угрюмый возница без всякого желания понукал их равнодушно-суровым голосом.

Я пыталась разглядеть, куда мы направляемся на этот раз. «Скорее всего, в центральную тюрьму», – решила я.

Никакого другого объяснения происходящему придумать я не смогла. Хотя и эта версия была очень странной. В ней не было никакого смысла, тем более, в такой час.

А когда возница свернул в противоположную тюрьме сторону, я, честно говоря, испугалась. Но требовать объяснений я не могла, просить – не хотела, да и вряд ли мои спутники удовлетворили бы мою просьбу. И мне не оставалось ничего другого, как всматриваться в проплывавшие в полумраке лунной ночи силуэты и создавать одну версию за другой, ни одна из которых так и не смогла удовлетворить меня в силу явной абсурдности. Но разве не была абсурдной вся эта история от начала до конца? И что мне оставалось делать?

Теперь мне понятно, что, увы, я лишь понапрасну теряла время, потому что действительная причина происходящего не могла прийти мне в голову даже в страшном сне. Но тогда я этого еще, слава Богу, не знала и, убедившись, что мы выехали за городскую черту, как это ни странно, успокоилась и даже произнесла еле слышно:

– Господи, они собираются везти меня в Хвалынск…

Потому что именно туда вел тракт, на который мы выехали.

Только теперь я по достоинству оценила свой английский экипаж и мастерство моего кучера Степана. В моем нынешнем возке еще несколько дней назад казавшаяся мне неплохой по российским понятиям дорога превращалась в настоящее орудие пытки и, чтобы не упасть, я вынуждена была вцепиться в железное кольцо на стене, а ногами упереться в противоположную стену. Подобный способ передвижения привел к тому, что уже через полчаса у меня разламывалась спина, и от постоянного напряжения дрожали руки и ноги. Заснуть или хотя бы задремать в таких условиях мог бы только мертвый или, по крайней мере, мертвецки пьяный мужик. Умудряются же они спать в своих телегах.

И это при том, что лошади чуть не засыпали на ходу. Видимо, моим конвоирам торопиться было некуда, и следственно конца этой пытке не предвиделось, как минимум, до утра.

Внезапно мое внимание привлек какой-то посторонний звук. Прислушавшись, я поняла, что это стук копыт догоняющей нас лошади. В отличие от нас, она передвигалась быстрой рысью, местами переходя в галоп. И поумерила прыти, лишь поравнявшись с нами.

– Останови, что ему нужно? – услышала я голос из-за стены. Увы, слишком хорошо знакомый мне голос, несомненно принадлежавший господину Алсуфьеву.

«Так вот, кто дожидался меня в возке, – догадалась я. – Как это я сразу не сообразила? Хотя – с другой стороны – с каких это пор главные следователи сопровождают арестантов? Это не входит в их служебные обязанности.»

Я старалась не пропустить ни одного звука, и это оказалось нетрудно сделать: ни Алсуфьев, ни его собеседник, обмениваясь репликами, не понижали голосов:

– В чем дело?

– Разрешите доложить.

– Докладывай.

– Вас срочно требуют вернуться в Саратов.