Нефритовые четки - Борис Акунин

Ему низко поклонились.

– Знаем, батюшка. Благодарение Господу, всё ладно.

– К старосте ведите. И народ скликайте! Говорить буду.

Одна из девок уводила прочь урядника, что-то рассказывая емуна ходу. Эраст Петрович, махнув Масе, чтобы был наготове, пошёл следом. Всеостальные направились в деревню.

– К Лихому ключу? – переспросил Ульян удевушки. – Это на Богомилово, что ли?

Обернулся к Фандорину.

– Всего час, как ушёл. Догоню! Не уйдёт!

– Я с тобой.

Одинцов вернулся к саням, вытащил прикреплённые к полозулыжи.

– По снегу бегать умеете?

– С п-палками довольно неплохо.

– У нас палок в заводе нет. Да и лыжи особые, к нимпривычка нужна. – Полицейский быстро приладил на ноги две короткие иширокие доски, обшитые кожей. – Скоро ночь, отстанете – пропадёте. Ништо,Ераст Петрович. Энтого Кузьму я и сам возьму.

Он сунул в торбу моток верёвки, перекинул через плечокарабин.

– Ну д-догоните вы его. А дальше что?

– Свяжу, на лапник кину, да волоком потащу, – ужесорвавшись с места, крикнул Ульян. – Эх, свету бы ещё хоть часок!

Ладная, перепоясанная ремнём фигура быстро двигалась черезполе к лесу: руки отмахивали по-военному, из-под лыж летели белые комья.

Минута-другая, и бравый урядник исчез в густом ельнике.

Краснощёкая девка стояла рядом, смотрела на Фандорина как-тостранно – то ли с жалостью, то ли с испугом. Эраст Петрович, привыкший к тому,что его внешность вызывает у представительниц прекрасного пола совсем инуюреакцию, сначала даже несколько обиделся, но потом сообразил: борода опаленаогнём, на щеке пузырь – здоровенный, с пятак. Нечего сказать, красавец.

Вздохнув, повернулся к мазиловской обитательниценеповреждённой стороной.

– Ну, веди туда, где народ собрался.

Но к месту собрания он попал не сразу. То ли девушкаподвернулась отзывчивая, то ли уцелевшая половина фандоринского лица произвелахорошее впечатление, но сначала Эраста Петровича отвели в дом и намазали местоожога какой-то пахучей мазью, от которой жжение сразу улеглось.

– Дай-ко обстригу, а то будто пёс драной, –предложила далее благодетельница (звали её Манефа) и, щёлкая огромными ножницами,восстановила симметричность подпорченной бороды. – Сам-то женатый будешь?

– Вдовец.

– Не вре-ешь? – протянула Манефа. – Налестовке побожись.

А у самой глаза так и блеснули.

Что такое «лестовка», Фандорин не знал, но настроениеулучшилось. Оказывается, он ещё может нравиться юным, щедро одарённым природойдевицам.

– Я, милая, тебе в отцы г-гожусь, – с достоинствоммолвил Эраст Петрович. – А попусту божиться – грех. Всё, пойдём.

Соборной, как в Раю, здесь не имелось, всё население деревни– под сотню человек – набилось в дом старосты. Зимняя часть избы была слишкомтесна, большинство расположились в летней, неотапливаемой части, но скоронагрели собою горницу, надышали так, что все окошки запотели.

Когда Фандорин вошёл, Никифор Андронович уже заканчивал своюречь. Стоя у печи, он всё поворачивался, чтоб охватить взглядом каждого.Говорил негромко, но чувствительно, чтоб до сердца достало:

– …Сатаной-Антихристом пугает, а он сам чёрт и есть. Вчём главном Дьявол от Бога отличен? Бог – это любовь, а Дьявол – ненависть. Бог– это жизнь, а Дьявол – смерть. Кто ненависть проповедует и к смерти зовёт – откого он, от Бога или от Дьявола? То-то. Знаю, ходил бес этот меж домами, сеял всердца свои плевелы. Вы его не слушайте. Люди вы лёгкие душой, жизнерадостные,художники…

По правде сказать, хозяин дома особенно жизнерадостнымЭрасту Петровичу не показался. Суровый дед ветхозаветной наружности сидел подобразами прямой, как палка, в белой рубахе, с длинной седой бородой. Сдвинувкосматые брови, слушал, но смотрел не на Евпатьева, а вниз. Справа и слева отстаросты – жена и кривобокая дочь-вековуха, обе в чёрном и тоже с постнымилицами. Зато все прочие жители Мазилова, пожалуй, в самом деле отличалисьживостью лиц, а в одежде предпочитали цвета весёлые, пёстрые. Мужики были попреимуществу тонкокостные, непоседливые, женщины румяные и улыбчивые, детишкихихикали, вертелись на месте.

И на раскольников-то непохожи, подумал Эраст Петрович,осмотревшись. Разве что привычкой ни минуты не находиться без работы. Бабы и девушки,проворно двигая пальцами, сплетали из полосок кожи и лоскутков странныеразноцветные ожерелья, каждое из которых заканчивалось четырьмя треугольнымипластинками. Многие из мужчин, слушая оратора, набрасывали что-то на бумагекарандашами (между прочим, вполне современными, явно купленными в городе).Фандорин полюбопытствовал, подглядел в листок к соседу. Тот набрасывал смешногорогатого черта, у которого из пасти вырывалось красное пламя, а из-под хвостачёрный дым.

По стенам всюду были развешаны лубки, по большей части сзоологическим уклоном. Эраст Петрович с удивлением воззрился на картинку сзаголовком «Какъ коркодилъ чиропаху обманулъ», где, действительно, былиизображены крокодил и черепаха, причём довольно похоже. На большом листе«Всякое дыханiе Гспда славить», живописавшем поклонение тварей земныхВсевышнему, обнаружилось чуть ли не все население бремовской «Жизни животных»,вплоть до носорогов и жирафов.

– Это Ксюшка-Кривобока малюет, – шепнулаМанефа. – Ей батька с городу книжку привёз печатную, про зверей всяких.Сама малюет, а боле никому не даёт. Жадная – страсть!

На девку зашикали. Это кончил говорить Евпатьев и поднялсястароста. Речь его была немногословна. В избе сразу стало тихо.

Наверное, для этой непоседливой публики нужен именно такойвождь – сдержанный, суровый, подумал Эраст Петрович. Давно известно: болтунамилучше всего управляет молчун, а молчунами – болтун.

Старик сказал так:

– Устами блаженного Бог говорит. Ненависти к человекамв Лаврентии нету, едино лишь к Сатане. Про счётчика же подумаем.

И снова сел.

Всего три предложения произнёс, а весь эффект евпатьевскойфилиппики сорвал.