Нефритовые четки - Борис Акунин

– А милосерднее. Больше человеку помощи от Бога,особенно если кто слабый. По-вашему как выходит? Коли душой хил и сердцемробок, так до пиявки поганой доперерождаешься. И никто тебя не укрепит, неподдержит – ни Иисус Христос, ни Матушка-Богородица, ни добросклонные ангелы?Страшно так-то, одному. Иисус Христос потеплее Будды вашего будет, с Ним и житьлегче, и на душе светлее. Надежды больше.

Японец запыхтел, кажется, не найдясь, что на это ответить. Втеологии бывший якудза был не силён.

Почувствовав, что оппонент дрогнул, дьякон перешёл внаступление.

– А то покрестились бы? – задушевно сказалон. – Вам бы от того хуже не стало, а мне счастье – живую душу к Христуповернул. Право, сударь, что вам стоит?

– Нерьзя. – Маса вздохнул. – У нас говорят:срузи князю, которому срузир твой отец. А есё говорят: исчинная вера вверносчи.

Тут призадумался дьякон.

Эраст Петрович не стал мешать богословскому диспуту,переместился к третьим саням, евпатьевским.

Это был целый домик на полозьях: обшитый войлоком, с крышей,над которой вился дымок из трубы, а в окошке горел свет.

На облучке сидел кучер в огромной дохе, похожий на меховойшар, и сиплым голосом пел:

Помню, я ещё молодушкой была,

Наша армия в поход куда-то шла…

Песня была подходящая, длинная, с романтическим сюжетом: пронесбывшуюся любовь меж простой девушкой и молодым офицером.

…Он напился, крепко руку мне пожал,

Наклонился и меня поцеловал,

– с чувством вывел бородач, и тут дверца повозки приоткрылась.

– Эраст Петрович? Не умаялись? Что вы, будто заяц. Неюноша ведь, вон борода наполовину седая. Садитесь ко мне, обогрейтесь, –позвал промышленник.

Фандорин не «умаялся» и уж тем более не замёрз, ноприглашение принял. Этот человек вызывал у него особый интерес.

Внутри было чудо как хорошо. Сразу видно, что НикифорАндронович часто бывает в зимних разъездах и привык путешествовать с комфортом.

На стенках с двух сторон горели яркие керосиновые лампы, вуглу потрескивала углями маленькая железная печка. Больше всего ЭрастаПетровича поразила внутренняя обивка.

– Это что, горностай? – спросил он, проводяладонью по белому с чёрными кисточками меху. Ощущение было такое, будто гладишьпо волосам юную и прекрасную деву.

Евпатьев засмеялся, блеснув отличными белейшими зубами.

– Мне ещё отец говорил: кто пышно себя подаёт, тому скредитом проще. Мы, Евпатьевы, без расчёту ничего не делаем.

– П-позволю себе в этом усомниться. Если б ваши предкибыли столь прагматичны, то давно отказались бы от староверия.

– Ошибаетесь. Купцу да промышленнику в старообрядствесподручней. – Никифор Андронович весело подмигнул. – Всякий партнёрзнает, что у старовера слово твёрдое, а это в смысле того же кредитачрезвычайно полезно. Опять же приказчики и работники не пьют, не воруют. Явообще пребываю в убеждении, что вся Россия много бы выиграла, если б лицом внашу сторону повернулась.

Теперь Евпатьев говорил уже без улыбки, серьёзно – видно,что обдуманное и выстраданное.

– Пётр Первый, сатана припадочный, превратил нас внедо-Европу. Рожа бритая, на пузе жилетка, а как были наособицу, так иостались. Только пить да табак курить приучились. По-своему надо жить – какприрода, вера, традиция предписывает. Нечего из себя дрессированного медведяизображать.

– То есть бояться Антихриста и живьём в з-землюзакапываться?

Никифор Андронович аж застонал.

– Вот! Того и страшусь! Что все теперь так же говоритьстанут! Горстка дремучих дикарей всей нашей исконности компрометацию сделает.Будут старообрядчество с изуверским сектантством смешивать! Только знаете, чтомне в голову пришло? В эту самую минуту!

Он наклонился к соседу, со лба упала длинная золотистаяпрядь. Волосы у Евпатьева были ниже ушей и вроде как стрижены по-старинному, вкружок, однако этот фасон почти в точности совпадал с нынешней парижской модой,особенно в сочетании с бородкой а-ля Анри-Катр.

– А может, оно и к лучшему? – глаза промышленникатак и загорелись – очевидно, мысль, действительно, осенила его толькочто. – Главный враг старой русской веры не официальная церковь, той-тообщество цену знает. Наша беда – фанатики, беспоповцы, кто не признаетсвященников и всякой организованности. Так что я подумал-то? Не было счастья,да несчастье помогло. Нужно оповестить всю старообрядческую Россию, до чего изуверылюдей довели. Многие устрашатся, многие от беспоповства отшатнутся! И оттогонаша церковь только укрепится. Организуемся, объединимся – и будет у нас свояиерархия, свой патриарх. Власть перестанет нас опасаться, поймёт, что мыгосударству союзники, потому что люди наши работящи, трезвы и к революциям несклонны. Основа у нас та же, что у английских пуритан, да ещё и построже. Натаком фундаменте можно крепкое здание построить!

Он говорил так убеждённо, так горячо, что Эраст Петровичхоть и был со многим не согласен, но поневоле заслушался. Никифор Евпатьев былпохож на старорусского воеводу или витязя – Евпатий Коловрат, да и только.

– И как же вы намерены обратить это несчастье всчастье? – осведомился Фандорин.

– Очень просто. По-современному. Как только доедем доследующей деревни, пошлю гонца в Вологду, в редакцию своей газеты. Пусть мчатсяв Денисьево и первыми сделают репортаж о самоубийствах. Именно в тойтональности, какую я вам сейчас описал. Перья у моих ребят бойкие, так чтостатьи перепечатают во всей периодике, и столичной, и провинциальной. Здесьглавное – кто первым поспел, да каким взглядом посмотрел. Не по старой вереудар придётся, а по беспоповской ереси. Мне Крыжов сказал, вы тоже из наших.Так что вы про мою идею думаете?

– Жарко у вас, – уклонился от ответаФандорин. – Б-благодарю за приют, но я, пожалуй, разомну ноги.

Снаружи вилась снежная труха – поднимался ветер. Движениепоезда замедлилось, так что теперь бежать Эрасту Петровичу не пришлось, хватилобыстрого шага.

Евпатьевский кучер закончил прочувствованный сказ промолодушку и тянул песню про замерзающего в степи ямщика – заунывную, какколыбельная.