Испанский вариант (сборник) - Юлиан Семенов

– В машине может быть аппаратура, – пояснил он Везичу, когда тот вышел следом. – Или ваши всадили, или наши. Скорее всего, конечно, наши. По-моему, ваши не хотят знать правды. «Торговая миссия» Веезенмайера их больше устраивает, нет?

– Вы хотите сказать, что мы полное дерьмо? Амебы? Планктон?

– Смотря как понимать местоимение «мы»…

– «Мы» – это толпа безликих, из которых случай выбирает кого-то, играет им, а потом, наигравшись вдосталь, бросает на свалку.

– Это одна точка зрения. Я считаю, что «мы» состоит из множественных «я», и чем точнее каждое «я» чувствует свою значимость, чем точнее каждое «я» понимает свою персональную ответственность, тем нужнее это «я» – и самому себе, и тем, кого определяют как «мы». Я народ имею в виду, простите за патетику, народ…

– Я предполагал, что у гестапо есть талантливые агенты, но не думал, что кадровые офицеры могут быть так умны. Браво, гестапо!

– Ну и слава богу, – сказал Штирлиц. – Я рад, что вы наконец прозрели.

– Прозреть-то я прозрел, но я не стану служить вам. Если бы я прозрел чуть раньше, я бы знал, что мне делать. Сейчас поздно. Понимаете? Я опоздал на поезд…

– Машина-то у вас есть? – усмехнулся Штирлиц. – Поезжайте в Белград не на пропущенном поезде, а на машине. Скажите, что война на носу, скажите, что Белград, начнись война, сотрут с лица земли бомбовым ударом, скажите, что Веезенмайер работает в Загребе с сепаратистами. Пусть протрут глаза и примут меры, а потом – желательно завтра, хотя нет, не завтра, а сегодня, ведь уже два часа – возвращайтесь в Загреб, найдите меня и скажите, что вы согласны на мои предложения. Думаю, центральное начальство санкционирует вашу игру с человеком из группы Веезенмайера – лучше поздно, чем никогда. Соглашаясь на мои предложения – а они просты, эти предложения: дружить со мной, вот и все, – вы должны знать, – Штирлиц впервые за весь разговор посмотрел прямо в глаза Везичу, – что в ближайшее время Германия будет заинтересована в друзьях, которые смогут информировать ее об истинных намерениях итальянского союзника. Судя по всему, наш союзник возьмет верх в Хорватии: не Мачек, говоря иначе, а Павелич. Мачек аморфен, до сих пор он не принял решения. А Павелич будет служить Муссолини. Играть же на противоречии двух сил – Италии и Германии – выгодно вашей родине. В Белграде вы должны для себя выяснить: ждут они войны, готовятся к ней или надеются договориться с Берлином? Согласны ли они пойти на серьезные переговоры с Москвой? Думают ли они защищать свою страну? Вы должны выяснить это со всей определенностью, потому что сие касается не вас лично – от этого будут зависеть все ваши дальнейшие поступки, а ваши поступки должны помочь вашей родине. Нет? А для того, чтобы вы смогли оказать ей реальную помощь, надо решить, какую линию поведения вам следует занять по отношению к нам. Вы ведь не знаете сейчас, как вам поступать со мной и с моими друзьями. Нет? А вам нужно понять, и тогда вы примете решение, Везич, главноерешение. Тогда, и никак не раньше.

Не дожидаясь ответа, Штирлиц пошел к машине. Ему не нужен был ответ Везича – он внимательно следил за его лицом. Легко иметь дело с умными людьми: если не произойдет непредвиденное, Везич, вернувшись из Белграда, найдет его сегодня. Ждать надо часам к семи вечера, так скорее всего и будет – дорога все же неблизкая.

– Василий Платонович, – сказал Штирлиц, разбудив Родыгина; он приехал к нему сразу же после беседы с Везичем. – Передайте радистам, чтобы они были очень осторожны. За мной сейчас могут смотреть, значит, и вы попадете в поле зрения. А вы можете привести их к рации.

– Мы работаем через цепь. Я не знаю, где наша рация.

– Что вы такой желтый?

– Печень.

– Лечитесь?

– На какие шиши? Лекарство золото стоит.

– Из Москвы денег не могут прислать?

– Я работаю не за деньги, господин Штирлиц, – произнес Родыгин чуть не по слогам. – Не надо мерить всех людей на свой аршин…

– Вы знаете машину Везича? – чуть помедлив, спросил Штирлиц.

– «Линкольн» черного цвета.

– Именно.

– Их в Загребе всего несколько штук, таких «линкольнов».

– Так вот у меня к вам просьба. Очень большая просьба. Пожалуйста, часа в три-четыре выезжайте к Песченецу, на Белградскую дорогу, и там, у поворота, где повешен знак «стоп», остановите «линкольн» Везича.

– Везич в тюрьме, господин Штирлиц. Мы это выяснили через товарищей.

– Я только что отправил Везича в Белград. Днем, а может быть, к вечеру, он должен вернуться. Словом, начиная с трех часов вам надо его ждать там. И остановить. Перегородите дорогу своим мощным велосипедом, – усмехнулся Штирлиц. – Сшибать он вас не станет. Он сочтет вас, вероятно, германским агентом.

– Я б на его месте сшиб агента.

– Разведка, как и хирургия, суть профессия, Василий Платонович. А профессия подвластна законам. По законам разведки агент интересует службу, если он живой. Если он ценен, его холят и нежат, а если он пень и бестолочь, от его услуг отказываются. Дурак и бестолочь умирает в постели, окруженный сонмом внуков, а умницу, если он надумает шалить, прикончат – вполне могут сшибить на пустынном шоссе.

– Порой мне кажется, что говорю с соплеменником, только по-немецки.

– Почему? – насторожился Штирлиц (ему часто снился один и тот же сон: Шелленберг говорил кому-то, кто стоял к нему спиной: «Я хочу узнать все связи Штирлица, а уж потом будем его брать. Пусть ему кажется, что я ничего не подозреваю, пусть считает, что водит меня за нос. Он же русский, он не может понять нашу логику»).

– Немцы рубят мысль, – ответил Родыгин, – хотя очень дотошны в доказательствах. Вы говорите образно, как русский.

– А вы, случаем, не панславист?

– Панславизмом грешили сторонники самодержавия. Как идеология панславизм умер в начале века. Его теперь будет усиленно воскрешать Гитлер для оправдания расистского пангерманизма.

– Любопытно. – Штирлиц еще раз подумал, что надо последить за собой: действительно, все его коллеги в РСХА говорили иначе, а Шелленбергу как раз нравилась манера Штирлица, но ведь может появиться кто-то еще, кому в отличие от бригаденфюрера его манера не понравится, а если еще к тому же этот некто будет знать русский, то последствия окажутся пагубными. – Я хотел вас спросить, Василий Платонович…

– Пожалуйста.

– Почему вы поселились именно в Загребе? Это была ваша воля или…

– Я хотел этого сам. Вам ничего не говорит имя Юрая Крижанича?

Штирлиц мгновение раздумывал, что ответить. Двадцать лет назад, работая в пресс-группе Колчака, он жил в Тобольске в том доме, где, по преданиям, был поселен Юрай Крижанич.

– Пожалуй, нет, – ответил Штирлиц. – Это имя связывается у меня в памяти с семнадцатым веком всего лишь.

Родыгин внимательно посмотрел на Штирлица.