Все началось, когда он умер - Эллина Наумова

— Катенька, я бы только приветствовал твою самоуверенность, без нее в жизни никуда, не спи мы вместе, — старался осадить ее Андрей Валерьянович. — Если бы ты мне, слепому, читала вслух, я бы благодарил тебя с утра до ночи.

Между прочим, мог бы и куском попрекнуть, и кровом. Но Катя рядом с ним изумительно скоро забыла о возможности ткнуть в нос благодеянием. Хотя другие люди часто использовали ее в отношениях и Катя терпела, с Голубевым она взбрыкивала:

— Тебе, Андрюша, интим важнее, чем мне.

— Я постеснялся бы холодности в твои лета, — сердился Андрей Валерьянович.

— Ладно, на трахательном поприще ты великолепен, — сдавалась Катя.

— Какие, по-твоему, чувства испытывает к живущей с ним женщине импотент? — однажды самонадеянно проигнорировал дорогой комплимент Андрей Валерьянович.

— Благоговение, — не задумываясь, выпалила упрямица.

При этом вид у нее стал такой мечтательный, что Андрей Валерьянович расхохотался. Потом посерьезнел:

— Он ее ненавидит и презирает, милая.

— Заврался ты, Андрей. Но я тебя поняла. Если уж импотент — неблагодарная скотина, то нормальный мужик в сто раз наглее.

— Катя, не ровняй ты пенсионера с импотентом, и все у нас будет отлично, — мягко попросил Андрей Валерьянович.

Но девушка ничего не могла с собой поделать — солидный возраст был уродством. Ведь связью с ним она даже перед девчонками не могла похвастаться. И инвалид по возрасту должен был это понимать. Стол, дом, удовлетворение женских прихотей любого рода — плата за то, что до него снизошли, предпочли его более молодым и современным. Его одного — многим! Мало ли что с Андреем случится, старик ведь, как ни хорохорься. Разве плохо иметь под боком медика, способного оказать экстренную помощь и обеспечить профессиональный уход? На свою грядущую дряхлость работает, все честно.

Если бы о подобных рассуждениях узнал Андрей Валерьянович, он признал бы их логичными, верными, но прогнал бы мыслительницу к чертовой матери. Однако Катя озвучивала не все, что приходило ей в голову. Да и не основательными приходами это было, а, скорее, краткими набегами. Зато разглагольствовать о том, что люди пожилые погрешили как молодежи и не снилось, она позволяла себе вдоволь.

— Ты требуешь, чтобы я ушел в монастырь? — осенило однажды Андрея Валерьяновича. — Или аскетствовал в миру, одобряя любые твои выходки? Тебе только квартира нужна?

— Перестань! — закричала Катя. — Я никогда не спрашивала тебя о прежней семье или семьях. Я не пытаюсь выяснить, разведен ты или вдовец, сколько детей, внуков, племянников ждут, когда ты загнешься, чтобы воевать за наследство. Я даже не интересуюсь, приватизирована ли твоя квартира. Цени!

— Ценю, вот это ценю, — быстро признался Андрей Валерьянович и посмотрел ей в глаза.

В глазах ее сияла ярость, несовместимая с ложью кому-нибудь, кроме самой себя. Андрей Валерьянович сначала подумал о шампанском, а затем понял, что и так развеселился. Дело в том, что он никогда не был женат. И детей не наплодил — не беременели от него женщины. Так что надеждами на завещание его последняя неукротимая дурочка и могла бы тешиться. «Ладно, получишь ты от меня когда-нибудь королевский подарок и не помянешь лихом своего старого Андрюшу. Ну а вариант сюрприза ты сама выбрала, когда не стала спрашивать, выяснять и интересоваться», — мысленно пообещал Кате Андрей Валерьянович. И она, будто уловив что-то, расслабленно повисла на его шее:

— Давай прекратим этот меркантильный разговор. Я довольна и возможностью отдыхать здесь от общаги. Отъедаться. Отсыпаться. Любить тебя. Это правда.

Андрей Валерьянович вознаградил ее чувствительность: достал бумажник и выдал деньги на сапоги, как и собирался еще до ссоры. Катя сухо поблагодарила. Урод вел себя надлежащим образом. Чудной, милый, щедрый ее урод. «Как странно, — подумал Андрей Валерьянович. — Где-то дают женщине на хлеб, где-то на обувь, где-то на машину. Будущие покупки разнятся в цене и качестве, но смысл один: мужик дал, баба взяла и истратила. И ощущения у всех дающих и берущих примерно одинаковые. И неизвестно, почему мне стало так тоскливо. Не жалко ведь для девочки ничего».

К родителям в этот отпуск Катя не поехала. Написала, что поучится на курсах повышения неведомой квалификации. Они не ждали телефонных звонков — дочке приходилось экономить каждую копейку. Общежитскую койку Катя тоже не бросила. Просто приходила к Андрею Валерьяновичу два раза в неделю и оставалась ночевать. Остальное время шлялась по магазинам, пристраивая по мелочи отпускные, и выговаривалась в пятиместной комнате на общественно-политические темы. Она не сразу заметила, что ее внимательно слушают. Раньше сразу велели бы заткнуться: соседок после работы хватало только на обсуждение сериалов. Катя решила, что пробудила самосознание народа. Но в женщинах бродило любопытство и желание подкараулить и не вспугнуть ее откровенность про их, про девичье. Потому что, призывая кары на головы правителей, она вытаскивала из сумки дорогую косметику. Или уходила в китайских тапочках, грозясь выступить на первом попавшемся митинге или примкнуть к близким ей по духу пикетчикам, а возвращалась в хороших импортных туфлях. Ну не на улице же такие за сочувствие идеалам раздавали.

Соседки очень быстро разобрались в Катином новом расписании и наловчились сдавать ее койку, пряча на ночь хозяйкино постельное белье. Они осторожно подшучивали и расспрашивали, но скрытная Трифонова объясняла лишь, что вроде бы подцепила на крючок собственной неординарности одного типа. Это они и сами поняли. Что не жмот, тоже. Сгоряча решили: он активист какой-нибудь партии и клюнул на Катькину политическую жилку, чем бы та ни была на самом деле. Единомыслие сближает. Спаривает даже, ведь и партийцы, и нравственно зрелые гражданки — люди, не животные. Но женщинам была нужна история, описание внешности и интерьера, цитаты. Катя же в чащобу подробностей никого вести не собиралась. Изредка угощала вином, конфетами, фруктами, вклинивая праздники в их вечные водочно-колбасные будни. И они как могли премировали ее — разрешили трепаться в надежде, что все равно проболтается о личном. Только Алла Павловна устроила некрасивую сцену, окончательно подорвав веру народа в облагораживающее воздействие научного труда на женскую личность.

— Ужаснулась бы, изменила бы свой образ жизни, пока не погрязла, пока не поздно, — вопила Алла Павловна. — Ты не базарная торговка, а медицинская сестра. Выйди замуж…

Базарные торговки ее впервые выматерили и объяснили, что стоят на торжище плечом к плечу не с занюханными кандидатами, как она, а с докторами наук. Две самые неразвитые и пошлые, с точки зрения Аллы Павловны, девки предъявили красные университетские дипломы, а слова «математическая лингвистика» едва не лишили ее сознания. Она упомянула Бога и была проинформирована о том, что тут все веруют и в церковь ходят чаще, чем по кабакам. У Аллы Павловны серьезно поинтересовались: кто она такая, чтобы поучать их? У нее иномарка, дворец, валютный счет в банке? Ее носит на руках шикарный муж? Любит дочь? Уважает зять?