Слепой. Живая сталь - Андрей Воронин

Впрочем, пускать все это добро в ход пока никто не собирался, появление летучей армады означало всего лишь, что перед экипажем открылся тот самый второй, альтернативный путь, которого не существовало раньше. «Пушкин» еще на вилле предупреждал их, что этот путь, скорее всего, откроется – днем раньше, часом позже, но откроется непременно. И приходилось признать, что дядюшка Сэм выбрал для этого самый подходящий момент – тот самый, когда процесс завладения новейшей российской разработкой в области танкостроения обещал стать наименее трудоемким.

Сумароков выбрался из люка, выпрямился во весь рост, дурашливо отдал повисшим над краем обрыва вертолетам честь и приветливо помахал рукой. Грузовая «вертушка» в ответ трижды моргнула прожектором; налицо было полное взаимопонимание и готовность оказать попавшим в крутой переплет иностранцам посильную помощь. Наклонившись, Сумароков принял у Гриняка рюкзак с харчами и помог ему выбраться из люка. Танк продолжал двигаться, с тупым упорством перемалывая гусеницами скудную каменистую землю Гвианского плоскогорья, и вертолет снова отчаянно замигал прожектором, словно пытаясь напомнить водителю о необходимости нажать на тормоз и выключить зажигание.

Утвердительно покивав: да, да, мы в курсе, все будет о'кей, – Сумароков перебрался с лобовой брони на левый борт. Гриняк, даже после смерти жены так и не освоивший несложную науку ходить налево, двинулся в противоположную сторону. Они спрыгнули с танка одновременно и успели подняться на ноги за секунду до того, как машина, достигнув края обрыва, тяжело клюнула носом и скрылась из вида.

Десятком метров ниже танк ударился о выступ скалы и в облаке пыли и каменных обломков перевернулся кверху днищем. Он продолжал падать, ударяясь о почти отвесный склон, вздымая новые тучи пыли и тяжело кувыркаясь, и тогда Сумароков, который всего этого не видел, но очень живо представлял, скривив лицо в гримасе болезненного сочувствия, перебросил тумблер компактного прибора, который накануне собственноручно смастерил из деталей внутреннего переговорного устройства.

Под обрывом тяжело, оглушительно громыхнуло, из пропасти поднялось грибовидное облако черного дыма, вертолеты качнуло взрывной волной. Взрывы грохотали один за другим, а когда они, наконец, смолкли, даже сквозь рев вертолетных двигателей и шелестящий свист лопастей стал слышен голос каменных обвалов – громыхание, треск, частый перестук и громовой шорох рушащихся и сползающих на дно пропасти сотен и тысяч тонн скальной породы.

Напарники подошли к краю пропасти и заглянули вниз, но не увидели ничего, кроме клубящейся серо-желтой пыли и горбатой каменной осыпи далеко внизу. Тогда Сумароков поднял голову, поглядев на все еще висящие над местом крушения вертолеты, и сделал в их сторону неприличный жест: ударил правой рукой по сгибу левой, одновременно вскинув кверху кулак. Алексей Ильич был почти уверен, что в ответ по ним дадут залп, но этого не произошло: разочарованно покачавшись над ускользнувшей добычей, звено бронированных шершней развернулось и ушло в сторону побережья.

– Эй, вы куда? А мы?! – дурашливо закричал им вслед Сумароков, прыгая на краю пропасти и размахивая руками, как ветряная мельница. – Финита ля комедия, – буднично констатировал он в наступившей тишине и, сняв с головы, бросил в пропасть ставший ненужным танковый шлем.

Через минуту, уточнив маршрут по украденной у Липы карте, они уже напрямик, без дороги двигались к условленной точке встречи. Сумароков попытался затеять разговор, но Алексей Ильич его одернул. У него было не то настроение, да и дыхание следовало поберечь: впереди их ждала продолжительная прогулка по пересеченной местности в сопровождении веселого гида в белых штанах, приходящегося полным тезкой великому русскому поэту Александру Сергеевичу Пушкину.

…Глухие отголоски прогремевших в Сьюдад-Боливаре и его окрестностях взрывов достигли пятизвездочного бункера под президентским дворцом в Каракасе в виде бойкой скороговорки телевизионного диктора. У кого-то хватило ума не выносить сор из избы, но полностью скрыть такое событие, как взрыв, поднявший на воздух чуть ли не половину крупного промышленного предприятия, невозможно, и средства массовой информации выдали в эфир наспех приглаженную официальную версию: на вагоностроительном заводе в Сьюдад-Боливаре произошел взрыв использовавшегося для производственных нужд пропана.

Новость о гибели генерала Моралеса в результате дорожно-транспортного происшествия прозвучала как бы вскользь и без какой-либо связи с происшествием на заводе, но у добровольного узника бункера хватило ума связать эти события в одно целое и подвести неутешительный итог: все пропало. Прибыльное предприятие, ради которого он временно отказался от власти и даже инсценировал собственную смерть, развеялось дымом по ветру. А единственный человек, который знал, что он жив, то ли и впрямь погиб, то ли трусливо бежал, по его примеру инсценировав свою смерть и бросив на произвол судьбы команданте, которому клялся в верности и вечной дружбе.

Нужно было что-то делать, если только он не хотел тихо умереть от голода в этой роскошно обставленной крысиной норе. Постоялец бункера не стал бы тем, кем стал, если бы имел привычку подолгу оплакивать неудачи и крушение своих планов. Правда, это крушение было самым крупным в его жизни; в результате этой катастрофы он из могущественного и всеми любимого лидера целой страны превратился в безымянное ничто, но это ничего не значило: жизнь продолжалась, и все еще можно было исправить.

Гвардейцы, с утра заступившие на пост у входа в подземные апартаменты, не имели ни малейшего представления о том, какой именно объект охраняют. Они вообще ничего не знали, кроме одного: право беспрепятственного доступа на его территорию имеет только генерал Моралес. Сеньор генерал нелепо и трагически погиб в результате глупой дорожной аварии, но приказ никто не отменял, и, услышав доносящееся из шахты гудение ожившего лифта, гвардейцы взяли оружие наизготовку: приказ есть приказ, и тот, кто поднимался в лифте, если только это не был призрак сеньора Алонзо, автоматически причислялся к категории посторонних.

Лифт остановился, решетчатая дверь откатилась в сторону, и из нее прямо под дула автоматов шагнул плотный, коренастый человек с шапкой густых темных волос и одутловатым, покрытым пожелтевшими синяками, кое-где оклеенным пластырем лицом. В руке у него был большой автоматический пистолет, прихваченный на тот случай, если проверенная харизма и давно вошедший в привычку приказной тон не помогут достичь нужного результата.

– Смирно! – скомандовал посторонний и для убедительности вскинул над головой руку с пистолетом.

Этого делать не стоило. Два автомата ударили почти одновременно, стена около лифта мгновенно украсилась созвездием пулевых отверстий в ореоле кровавых клякс.

– Посмотри, – глядя на распростертое у шахты изрешеченное пулями тело поверх дымящегося ствола, обратился к товарищу один из гвардейцев, – он немного похож на команданте!

– Не очень, – скептически ответил тот. – Хватит болтать, понесли.

Действуя в строгом соответствии с инструкцией, солдаты подхватили убитого за ноги и волоком потащили по бетонному полу туда, где в боковом ответвлении подземного тоннеля его ждало место последнего упокоения – наполненная негашеной известью глубокая яма. На полу оставалась широкая кровавая полоса, и когда через четверть часа один из охранников смывал ее струей воды из шланга, ему даже не пришло в голову, что это – последний след, оставленный в этой жизни человеком, которого многие до сих пор считают великим.