Спасатель. Жди меня, и я вернусь - Андрей Воронин

Что в этих проклятущих ящиках, никто не знал. В стране было неспокойно; высказывалось предположение, что они здесь прячут до лучших времен какой-нибудь секретный архив. Но, во-первых, секретные архивы – это по части КГБ, у которого, между прочим, хватает собственных солдат. А во-вторых, бумаги, как их ни трамбуй, столько весить не могут. Кто-то пошутил, что архив, должно быть, не бумажный, а, как у древних шумеров, записан на глиняных табличках. Другой шутник развил тему, заявив, что при таком весе таблички должны быть не глиняные, а как минимум свинцовые. А еще кто-то без раздумий ляпнул – тоже, разумеется, в шутку: «Пацаны, так это ж, наверное, золото!»

Ничего, кроме здорового смеха, у них, сроду не державших в руках стодолларовой купюры, такое предположение вызвать не могло. Это было вечером, у костра, разведенного недалеко от береговой батареи, в конце предпоследнего дня пребывания группы на острове. Ящики уже были разнесены по тайникам, которые оставалось только хорошенько замаскировать. Прохоров, единственный офицер в группе, ночевал на катере, в реквизированной у капитана крошечной каюте, и просто физически не мог слышать, о чем болтают на берегу нижние чины. Однако утром, когда товарищ полковник, по обыкновению, сошел на берег, чтобы провести построение и развод на работы, автора хохмы насчет золота в строю не оказалось.

Прохоров немедля организовал поиски, которые сам же и возглавил. Он разбил отряд на группы, по два человека в каждой, и разослал их на все четыре стороны. Поскольку с исчезновением шутника их осталось всего семеро, в последнюю поисковую группу товарищ полковник включил себя. Они ползали по крутым каменным осыпям и непролазным зарослям стелющегося кустарника почти весь день. Потом Ганин и его напарник набрели на какой-то не то блиндаж, не то дот, до такой степени заросший кустами, что его было почти невозможно заметить, стоя от него в трех шагах. Там, в доте, лежал лицом вниз потерявшийся шутник с простреленной навылет головой. Они бросились искать товарища полковника, и он нашелся сразу, как будто подкарауливал их за углом, – вышел из-за обломка скалы и стал, загородив дорогу, в низко надвинутой фуражке, начищенных до зеркального блеска сапогах и с пистолетом в руке. На ствол пистолета был навинчен глушитель; раздался свистящий хлопок, пистолет плюнул жидким синеватым дымком, и напарник сержанта Ганина покатился по каменистому откосу, пятная черные камни алой кровью.

Оружия при них не было, оно осталось на катере, потому что автомат – не лучшее подспорье при переноске тяжестей. Да будь при нем хоть система залпового огня, у Ганина просто не поднялась бы рука вот так, с бухты-барахты, без предварительного обдумывания, выстрелить в старшего по званию. Он был дисциплинированный солдат, хоть и старослужащий, и, не признаваясь в этом даже самому себе, в глубине души знал, что его дисциплинированность произрастает из обыкновенной робости. Словом, ни о каком поединке не могло быть и речи, и сержант не мудрствуя лукаво с максимальной поспешностью нырнул в кусты. Посланная вдогонку пуля обожгла бедро, но рана была неопасная, а бегать и прятаться он умел с раннего детства – спасибо родному детдому, чему-чему, а этому его там научили.

Прохоров искал его по всему острову целых три дня. В этом товарищу полковнику помогали матросы, которые, как подозревал Ганин, были не совсем матросы, а точнее, совсем не матросы. Несколько раз они чуть было его не поймали, а потом он довольно удачно инсценировал свою гибель, сбросив в море с обрыва приличных размеров булыжник и отправив следом собственную пилотку. Поблизости очень кстати оказалась заросшая кустами расселина, в которой он отсиделся. Поверил Прохоров в его смерть или нет, неизвестно, но поиски прекратились, и, когда Ганин рискнул выбраться из укрытия, катера в бухте уже не было – он превратился в крошечное пятнышко у самого горизонта.

Он остался на острове один. Наступила осень, за ней как-то неожиданно – как показалось, чуть ли не на следующий день – пришла зима. В школе он учился через пень-колоду, географией никогда не интересовался и о своем нынешнем местонахождении имел самое смутное и расплывчатое представление – где-то на Дальнем Востоке, что ли… Он видел фильм о Робинзоне Крузо, но тут были не тропики, и лежащего на мели корабля с припасами здесь не было. Зато здесь была построенная японцами база для подводных лодок, и, когда он совершенно случайно отыскал замаскированный вход в главный бункер, жизнь начала налаживаться – если, конечно, бессмысленное прозябание на кучке почти голых камней можно назвать жизнью.

В бункере нашлось все необходимое – еда, вода, оружие, спиртное и даже табак. Радио здесь тоже было, но оно, конечно, не работало – аккумуляторы сели десятилетия назад, контакты окислились, а его познания в радиотехнике ограничивались умением обращаться с кнопкой «вкл.». Он ел, пил, курил, спал, ждал спасения и регулярно жег на вершине Меча Самурая сигнальные костры. Зима сменилась весной, и однажды он снова увидел на горизонте крошечное пятнышко, при рассмотрении в бинокль оказавшееся небольшим рыболовным суденышком. Он навалил в костер целую груду смолистых веток и уже разинул рот для бессмысленного, отчаянного вопля, как вдруг его пронзила ужасная в своей простоте мысль: а что, если это возвращается Прохоров?

Он давно отыскал и обследовал все пять тайников и везде находил одно и то же: золото. Причина, по которой полковник Прохоров беспощадно истребил его товарищей и едва не укокошил его самого, стала ему, таким образом, ясна. Ясно было также, что золото прячут не затем, чтобы по нему до второго пришествия ползали пауки и мокрицы. Ганин понял: Прохоров обязательно вернется. Он вернется не один и не с парочкой матросов, а с целой бандой обученных головорезов, которые заберут золото, а его, Ганина, пристрелят, как собаку, чтобы он никогда и никому не смог рассказать об этом острове и его секретах.

Он погасил костер, засыпал землей кострище и разбросал по всей округе обугленные сучья, а затем укрылся в своей бетонной норе. Наверное, он повредился рассудком от страха и одиночества, потому что какой-то период жизни – насколько продолжительный, оставалось только гадать – просто выпал у него из памяти. Однажды он вдруг, без какого-либо перехода, очнулся, пришел в себя и обнаружил, что сидит на крыше артиллерийского погреба береговой батареи, косматый и грязный, как дикарь, босой, едва прикрытый истлевшими обносками обмундирования, и, чавкая, поедает отдающую тухлецой рыбину – целиком, с чешуей, плавниками и внутренностями. На свете снова было лето, солнышко припекало ободранную, неизвестно откуда появившуюся на макушке плешь. Перед ним лежало темное зеркало внутренней бухты, из-за скальной гряды доносился грозный рык Канонирского грота; во рту было пакостно, в бороде застряла чешуя и рыбьи кишки, зато голова была на диво ясной и отлично соображала. Первым делом он выбросил недоеденную падаль; потом его вырвало, а потом, спустившись на берег и прополоскав рот морской водой, он едва ли не впервые в жизни начал думать – не просто лениво перебирать в уме всякую чепуху, а целенаправленно размышлять, решать проблему и искать выход из положения.

5

– Я понял, что Прохоров обязательно вернется, и постарался подготовиться, – говорил бывший сержант внутренних войск, а ныне заслуженный Робинзон Российской Федерации Ганин. – Месть? Не знаю. Наверное. Да нет, не так. Просто было понятно, что он обо мне не забыл и, если вернется, постарается выяснить, что со мной сталось. А когда выяснит, просто убьет, ему это все равно что муху прихлопнуть. А я – не муха.