Кроссворд для Слепого - Андрей Воронин

— Из какого банка?

— Из настоящего, на Тверской.

Ефим мял деньги. Такой суммы он никогда в руках еще не держал. Видеть видел, слышать слышал, но чтобы вот так сразу — этого не было,

— Забирайте, — Фима сложил деньги вдвое, еще раз пересчитал.

Глеб взял картины:

— Подбросить тебя куда-нибудь?

— Э нет, сам доберусь.

Ехать с деньгами с малознакомым человеком Ефиму не хотелось, поэтому он кивнул и быстрой походкой, словно торопился в закрывающуюся аптеку, бросился со двора.

Глеб сел в машину, картины поставил на заднее сиденье. Посмотрел на телефонный номер на своем «мобильнике» и по номеру понял, куда Фима звонил: этот номер ему был уже известен.

«Ну вот, теперь все стало на свои места и уже ничего не сдвинешь, ничего не изменишь.»

Из машины Глеб позвонил Потапчуку и, сославшись на неотложные дела, сообщил, что встреча, если и состоится, то завтра. Генерал переспрашивать не стал, причины они по телефону никогда не выясняли.

* * *

Озлобленный и расстроенный, Олег Петрович Чернявский возвращался домой.

«Будь он неладен, этот Фима Лебединский, придурок конченый! Ну ничего. Он решил меня обмануть. У него есть покупатель… Какой к черту покупатель? Этого быть не может, потому что не может быть никогда, — в сердцах чертыхался и матерился коллекционер-галерейщик. — Надо будет, тебе голову, придурок, отвертят, оторвут и отфутболят как мяч. И покатится она в овраг, и будут ее бродячие псы грызть. Он меня на испуг брать пробует… Не такой я идиот, чтобы купиться. Меня на мякине не проведешь!»

Он подъехал к дому. Охранник стоянки поднял шлагбаум, кивнул. Но на кивок охранника Олег Петрович не отреагировал. Он сидел за рулем с каменным, непроницаемым лицом.

Портье в подъезде угодливо улыбнулся:

— Вас мужчина спрашивал.

— Ну и что из того?

— Ничего, Олег Петрович, просто он расспрашивал, во сколько вы с работы приедете.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что не знаю.

— Правильно.

За окнами уже была ночь. Чернявский остановился перед дверью квартиры, вошел. Потянулся к выключателю, зажег свет. Затем закрыл дверь на два замка и, на ходу сбрасывая пиджак, развязывая галстук, прошел в холл. Свет он не зажигал, в холле царил полумрак.

— Уроды проклятые! — громко произнес он, прислушиваясь к собственному голосу. — Вонючка! — вспомнив Фиму, галерейщик швырнул галстук на диван.

Он потянулся к выключателю, включил свет. Плотно сдвинул тяжелые шторы на окнах, пошел к сейфу. Он знал, что только картина может вернуть ему спокойствие.

Открыл гардероб, отодвинул стенку и принялся колдовать над сейфом.

— Вот и ты, любимая, родная, — беря холст в руки, прошептал Чернявский, прижимая картину к груди.

Он поставил ее напротив большого светильника, направил на нее свет, взял пепельницу, сигарету и зажигалку. Сел в кресло напротив, щелкнул зажигалкой. Прикурил. Уставившись в полотно, негромко присвистнул, словно подзывал любимого пса, а затем, затянувшись, выпустил дым в сторону — так, чтобы он не мешал созерцать холст.

Еще несколько мгновений Олег Петрович сидел, покачиваясь в кресле, неторопливо куря сигарету, не обращая внимания на столбик пепла, который висел, грозя упасть на брюки.

— Игра стоит свеч, — произнес он довольно громко и внятно, не отводя глаз от полотна.

— Думаешь, стоила? — раздался за спиной Чернявского мужской голос.

Чернявский очень медленно обернулся: у окна, заслонив собой торшер, стоял мужчина в серой куртке, в руках он держал пистолет.

— Ты все хорошо продумал, Олег Петрович, и все у тебя получилось. Плюс невероятное везение.

— Вы кто? — быстро моргая, спросил Чернявский.

— Сиди, не шевелись, а то я нечаянно нажму на курок, и тогда пуля пробьет тебе голову. И холст вновь придется отмывать, на этот раз не от темперы, от твоих мозгов.

— Ты кто?

— А ты как думаешь?

Чернявский пожал плечами, сигарета обожгла пальцы, и он, вздрогнув, принялся медленно давить окурок в пепельнице.

— Давай по порядку, дружок. Рассказывай, как все было, и, может быть, этим ты спасешь свою шкуру.

— Я свою шкуру? А зачем мне ее спасать? Незачем.

— Ты безгрешен, как ангел?

— У тебя ничего на меня нет.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — отчетливо произнес Чернявский.

По лицу было заметно, что он не на шутку испугался. Один в пустой квартире, и какой-то человек с пистолетом, и непонятно, какие у него намерения, ведь он в любой момент может выстрелить. Чернявский четко видел палец, лежавший на курке пистолета.

— Мне нечего сказать, — выдавил он из себя. И тут мужчина бросился на него, повалил вместе с креслом на пол, прижал коленом горло, а пистолет воткнул прямо в глаз, сбросив на пол очки.

— Значит, так: ты убил мою подругу, отравил ее! Как ты это сделал? Если расскажешь, я тебя не пристрелю!

— Какую подругу? — выдыхал, выкрикивал сдавленным голосом коллекционер.

— Софью Куприну. Софочку, мою Софочку… Быстро, быстро говори, как ты это сделал?

— Я оставил таблетку, я положил в ее аспирин… меня тогда в городе не было…

— Зачем ты это сделал? Я ее любил…

— Она знала… знала о картине, вот об этой картине. Хочешь, забери ее, она стоит десять миллионов, как минимум… Десять миллионов долларов, слышишь? Они будут твои, только не убивай! — Чернявский чувствовал, как ствол пистолета уперся в скулу, как этот ствол дрожит. И Чернявский понял, вернее, почувствовал, что незнакомый мужчина именно сейчас готов нажать на курок.

— Эта картина стоит десять лимонов? Софья о ней знала?

— Да! Да! Когда придурок Серж привез в галерею этот холст и попросил, чтобы я дал ему документы на вывоз, я показал картину Софье.

— Зачем ты ей показал? — шипел Глеб. — Зачем ты, сволочь, втянул в это дело, ведь я ее так любил?

— Ты ее любил? Извини…

— Ты ее трахал? Трахал? — кричал Глеб, пытаясь всунуть ствол пистолета в рот.

— Да, один раз.

— Она была хороша в постели, она тебя ласкала?

— Да… То есть, нет… получилось само собой…

— Ты к ней приехал специально? Ты знал о таблетках?

— Нет, я ничего не знал, она сама рассказала, что пьет аспирин, чтобы кровь не загустевала…