По агентурным данным - Фридрих Незнанский

— Вот ты о чем.

— Да, об этом. Ты хорошую картину привез.

— Вот только не надо меня утешать! — взвился Ста-шевич. — Думаешь, я ничего не понимаю? Я смотрел ваш фильм и думал, что сам должен был снять подобную картину. О своих фронтовых друзьях, о высокой дружбе, о трагических судьбах, о наших женщинах.

— Что же не снял?

— Чушь! Кто бы мне позволил снять честный фильм о войне?

— Но ведь один ты снял! В пятьдесят пятом вышел твой «Блокадный дневник»! Это же был настоящий фильм о блокаде! Об ученых, которые работали в осажденном городе.

— Я счастлив, что ты следишь за моим творчеством, — язвительно произнес Сташевич. — А что было потом, ты знаешь? Фильм шел в прокате пару месяцев. А потом его положили на полку — сказали, слишком много правды. Она нам такая не нужна. Нужно вселять в народ оптимизм, а не ворошить кровавые раны. И год не давали снимать вообще.

— Да, это серьезная плата за правду. И ты снял следующий — лакированный, напомаженный. забыл, как он назывался? «Бессмертный подвиг»?

— Он назывался «Бессмертные герои»! И ты это прекрасно помнишь, как я вижу! Да ты смеешься надо мной?! Издеваешься? Да ты знаешь, что у нас происходит с теми, кто говорит правду? Знаешь, где теперь Солженицын, Галич, Некрасов? Знаешь, как травят Сахарова? Да кто ты такой, чтобы судить меня?

— А кто же еще может тебя судить? У Егора на это было больше прав, но его нет.

— Так ты не Егор! Он из-за тебя, между прочим, в лагеря попал! Он там держался, как. Как. — Сташевич все не мог подобрать подходящее сравнение. Алкогольная амнезия, будь она неладна!

— Скажи, куда ты дел его записки? — тихо перебил Максим.

— Что?. Откуда ты знаешь?

— Я виделся с Мариной, когда был в Союзе. Мы с ней переписываемся. Она отдала тебе все, что осталось у нее от Егора, отдала, чтобы ты сделал из его записок нечто стоящее его памяти, а ты. Если ты побоялся обнародовать их, вернул бы Марине, она бы поняла тебя.

Наверное… Но ты их не вернул. Прошло пятнадцать лет! Ты их потерял, что ли? — наугад спросил Максим.

— С чего ты взял? — заорал Сташевич и отчаянно покраснел.

— Судя по тому, что ты отказываешь ей в элементарной вежливости, напускаешь на нее своих, извини меня, овчарок, не пускаешь ее на порог, не отвечаешь на звонки и письма — судя по всему этому, ты их. просто потерял, — Максим был потрясен, что его догадка оказалась правдой. И следующие слова Олега подтвердили это.

— Даже если бы это было так, ты-то что в это лезешь?

— А кто, как не я? — глухо, морщась словно от боли проговорил Максим. — И кто еще спросит тебя: какое право ты имеешь так обращаться с женщиной, которую любил Егор? Или это месть за ее верность ему?

— Ну, знаешь… Ты зачем вытащил меня сюда? Бичевать? Ты-то кто такой? Ты призрак! Тебя вообще нет! Я вот сейчас вернусь и напишу объяснительную нашему куратору, а я все равно должен буду ее написать, — так я напишу, что меня пытался завербовать человек, предавший когда-то Родину! Ты ведь тогда из Дубровиц сбежал за границу! Может, ты ранен-то не был? Может, это был спектакль?

— Что ж, напиши, — тихо откликнулся Макс.

— Скажи этому. лодочнику, чтобы он немедленно отвез меня обратно! Меня уже наверняка разыскивают! Это ты там, в свободной стране, можешь делать, что хочешь.

Он не замечал, что кричит, что лицо его искажено безобразной гримасой, что Алексей стоит рядом с Максимом и крепко держит деда за рукав, исподлобья глядя на него, Олега. Что сам Максим обхватил руками голову и тихо раскачивается из стороны в сторону.

Гондольер испуганно оглянулся, круто развернул лодку и изо всех вил рванул обратно, на остров Лидо.

АПРЕЛЬ 1979, Венеция — Нью-Йорк

Самолет взлетел, ровный шум моторов был едва слышен. Алекс сидел слева, возле иллюминатора, глядя на исчезающую из глаз Венецию. Позади них весело пикировались режиссер и актриса, сыгравшая главную женскую роль в их фильме-победителе. Макс натянул на глаза синюю повязку, делая вид, что спит.

Разумеется, он не спал.

Уж в который раз он прокручивал в голове каждую фразу, каждое слово их вчерашнего разговора с Олегом. Он винил себя в том, что их разговор слишком быстро пошел не в ту сторону. А в какую сторону он мог пойти? — тут же возражал он себе. Расспрашивать Олега о его так называемом творчестве? О женщинах? Женах, любовницах? Это же бред.

Может, он был с Олегом слишком резок?

Ну да, конечно. Даже определенно слишком. Но у них было так мало времени, они будто встретились в окопе, так считал сам Максим, и ему было важно понять, что стало с человеком, которого он искренне любил, ценил, уважал. В ком видел талант — то качество, которому можно поклоняться.

Талант, разумеется, остался. А что до остального. Больнее всего было за Марину, за ее растерянность, за слезы на ее глазах, когда она рассказывала о своей пятнадцатилетней давности встрече со Сташевичем и о том,

как он обещал ей заняться наследием Егора, а также одновременно пытался приударить за ней.

И о том, что последовало после. О том, как безобразно грубо обрывали телефонные разговоры с нею девицы из его свиты, как одна из них однажды сказала ей: «Оставьте в покое женатого мужчину. Ему и так хватает домогательств», — и она слышала смех Сташевича, который, очевидно, был рядом.

Главное, записки — бесконечно дорогие записки Егора исчезли! Он утешал ее, как мог. Она попыталась восстановить их по памяти, но очень боялась, что помнит текст не буквально, боялась, что употребляла порой не то слово. Она ведь не владела лагерным сленгом, а ей казалось бесценным каждый штрих его дневника. Максим обещал прояснить ситуацию. Он искренне считал, что произошло какое-то чудовищное недоразумение, кто-то мешает Олегу встретиться и объясниться с Мариной. В общем, обычное русское: царь хорош, да бояре плохи.

Он и на фестиваль-то поехал только потому, что знал, что там будет Сташевич. И главным для него и было выяснить судьбу записок Егора. Оказывается, Олег их просто потерял.

Трудно даже представить, как он скажет об этом Марине — все же ей уже под шестьдесят.

Правда, она до сих пор красавица, мысленно улыбнулся Максим. И какое счастье, у нее есть Егор-младший, заботливый, нежный сын. К тому же очень успешный ученый-физик.

Но записки, записки. Эх, Олег, Олег. не так он представлял себе их встречу.

Очень больно было за себя. Так больно, что он едва не скатился снова в приступ, которого не было уже тринадцать лет, с тех пор, как он забрал к себе Алексея.

Значит, Олег считает его предателем? И смог предположить, что Максим Орлов в сорок пятом году перешел бы границу, уехал на Запад, будучи в сознании, в уме и памяти?

Он крикнул это в запале, защищаясь, уговаривал себя Максим. Но все-таки выкрикнул, значит, такая мысль смогла прийти ему в голову.