Сокровище ассасинов - Юрий Гаврюченков

— Соскочили с прожарки, — выдохнул корефан.

— Думал, стрелять начнут?

— А кто их знает… У кабальеро вообще с головой проблемы, если он такую пушку таскает, — Слава вертел в руках никелированную волыну Эррары. — Долбануться! «Дезерт Игл», калибр ноль-пятьдесят! Охренеть!

— Что там охрененного? — покосился я, стараясь не отрывать глаза от дороги. Мы выехали на оживлённый проспект, где от окружающих можно было ожидать любой подлости. — Я понимаю, пулемёт двенадцать и семь десятых миллиметра, типа ПКТ, но пистолет пятидесятого калибра — это, по-моему, перебор. Выстрелишь, руку оторвёт.

— Это вообще-то спортивный пистолет, — заметил Слава, — только его в коммерческих целях переделали под пятидесятый калибр. Вот с ним и шарятся отморозки вроде Эррары, компенсируя недостаток в другом месте.

— Это не оружие, это злое безумие, — сказал я. — Здесь к нему и патронов не достать.

— Ха, Ильюха, зацени, какая классная плётка! — заржал Слава и качнул «Дезерт игл» в руке. — Килограмма два точно весит.

Даже в лапище корефана пистолет казался огромным.

— Странно, как его Эррара на себе таскал?

— Я ж тебе говорю, что он на голову больной. В мире есть три великие и бесполезные вещи: Египетские пирамиды, Китайская стена и «Дезерт игл». Кабальеро, наверное, из него и стрелять-то не собирался, когда с собой брал. Так, для понта носил. Поэтому, наверное, и не выстрелил. А если бы выстрелил, башку бы мне снёс, — философски заключил Слава.

Я представил эту картину и холодок пробежал по плечам. Затем сделалось немножко грустно и тошно. События последнего месяца страшно и необратимо проредили моих друзей. «Хватит, — подумал я. — Пора завязывать с этим экстримом.»

— Может быть свалим из Питера до весны? — спросил я, отслеживая в зеркале идущие следом машины. «Хвост» делался моим кошмаром. Теоретически, испанцы могли поставить наблюдателя. Я уже ничего не исключал.

— Зачем? — изумился Слава.

— Отсидимся, к весне эта катавасия уляжется, вернёмся и будем жить, как нормальные люди.

На лице другана появилась улыбка.

— Ерунда, перезимуем, — обнадёжил он. — Мы и сейчас живём как нормальные люди. Не ссы, Ильюха!

Я вдавил педаль в пол и погнал болид по проспекту. Улучив момент, резво свернул налево под зелёный сигнал светофора. Посмотрел в зеркало. Никто не гнался за нами.

— Ты чего?

— Проверяю слежку.

— Вечно у тебя, Ильюха, не понос, так золотуха, — вздохнул корефан. Он повертел в руках «Дезерт игл» и пристроил за ремень. Пистолет был треугольный. Слава ёрзал и пыхтел.

Покружив по району, я подъехал к маминому дому. Золото я собирался хранить у неё. В сопровождении корефана, разобравшегося-таки с «Пустынным орлом», поднялся в квартиру. Мама куда-то ушла, я затолкал сумку под кровать и мы отправились прятать славину долю.

— С машиной придётся расстаться, — известил я корефана. — Она стала слишком приметная. Испанцы нас вычислят по ней на раз, а то и в угон заявят. Придётся тачку вернуть.

— Брось её во дворах.

— Нет, её надо возвратить честь по чести, чтобы хоть в этом претензий к нам не было. Составишь компанию?

— Не вопрос!

К офису на Миллионной я подъехал не без опаски. Вдруг как выскочит оттуда Эррара с базукой! От человека, таскавшего на себе «Дезерт игл», всего можно ожидать.

Вопреки опасениям, никто не выскочил. Похоже, нас даже не заметили. Мы со Славой вылезли из машины, я кинул прощальный взгляд на «гольфик», к которому успел за это время привыкнуть, и мы пошли по улице прочь. Отдалившись на безопасное расстояние, я достал мобильник, вытащил из бумажника визитную карточку и набрал номер личного телефона приора.

— Сеньор де Мегиддельяр? — сухо спросил я. — Это Илья Потехин вас беспокоит. Возвращаю вам автомобиль. Машина стоит под окнами «Аламоса», ключ и документы — в перчаточном ящике. Всего вам доброго.

— Подождите, Илья Игоревич! — заторопился де Мегиддельяр, и я заметил, что в трубке звучит голос обеспокоившегося старика. — Постойте, у меня есть новая цена на интересующие нас Предметы. Сто тысяч евро вас устроит?

— Эти вещи бесценны, — назидательно сообщил я.

— Давайте будем практичными людьми. Я поговорю с Мадридом о деньгах. Мы сможем с вами договориться?

— Сегодня со мной уже пробовал договориться Хорхе Эррара вместе с троими вашими людьми. Эррара начал с того, что наставил на нас пистолет. Какие после этого у нас с вами могут быть разговоры? Никаких. Прощайте!

Де Мегиддельяр попробовал что-то сказать, но я демонстративно отключился. Мобильник зазвонил снова. Номер был тот же.

— Соси, родной, как мишка лапу, — сказал я номеру в окошечке и вырубил трубку насовсем.

Некоторое время мы плелись молча.

— Непривычно уже как-то без машины, — сказал Слава.

— Ерунда, свою купим, — бодро ответил я.

— Пошли куда-нибудь поедим.

На задворках Невского мы отыскали подвальный кабачок «Хорс-мажор». На вывеске конь в клетчатом пальто нараспашку демонстрировал расклёшенные джинсы и залихватскую папиросу в зубах.

— Мажоры курили «Мальборо», — пробормотал я.

— Чего?

— Ничего, это я в порядке бреда. Пошли жрать, место самое для нас подходящее.

Спускаясь в трактир, я подумал, что кабацкие кони преследуют нас по жизни в последнее время. К добру ли? Учитывая, что посиделки в «Rocking-hors Pub» завершились благополучно, беспокоиться было не о чем. Предвкушать стоило разве что приятные сюрпризы.

В кафе играл саксофон. Живой, не запись. Исполнитель сидел на маленькой эстраде и, казалось, упивался своей музыкой, закрыв глаза. Он был в броском клетчатом пиджаке, небольшими бакенбардами и коком. Определённо, я его видел. На рауте 666. Судя по состоянию баков, саксофонист происходил из экипажа 407-го «Москвича».

— Хорошее мы выбрали место, — заметил я, усаживаясь за стол.

Слава кивнул, не сводя глаз с музыканта.

Развязной походкой подвалил официант. Он явно чувствовал себя на своей территории. Настолько, что посетители его не интересовали. Такие залётные клиенты, вроде нас. На халдее были короткие брюки-дудочки, остроносые ботинки, а белая рубашка с фальшивой бабочкой только подчёркивала кастовые баки и аккуратный кок.

— Что будете заказывать? — равнодушно спросил официант и положил между мной и Славой единственное меню.

На ресторанном языке нас послали в путь прямым текстом.

Слава заметно подобрел и расслабился. Официант последние секунды сохранял привычное, издавна знакомое по зеркальному отражению лицо.

«Кафе для своих,» — понял я и небрежно бросил: