Под чужим именем - Валерий Горшков

Глядя, как шустро Слава выключил блондина, Еремей аж перекрестился.

– Зови Сыча с сыном, – обернувшись, глухим от частого пульса голосом приказал кабатчику Слава. – Нужно отнести этого урода с прохода к тебе в конуру. Там с ним и потолкуем. По душам.

С Сычом повезло. На то, чтобы ввести бандита в курс измены, Корсаку хватило полминуты. Сыч – тут же представившийся как Аркадий Петрович – и его сын Дима, несмотря на внешнюю крестьянскую простоту, оказались иванами сметливыми. И, похоже, почитали авторитет Ветра больше, чем святую мироточащую икону.

– Папа такие услуги не забывает, Слава, – дружески хлопнув Корсака по плечу огромной тяжелой ладонью, пробасил Сыч-старший. – Я краем уха тоже слышал про твоего Леона. Серьезный мужик. Из наших… – Аркадий Петрович нагнулся, в одиночку сгреб пребывающего в нирване Тюрю в охапку, как чурку, закинул себе на плечо и, пыхтя, понес в кабинет директора, где им предстояло провести короткий допрос изменника.

Высунувший было нос из кухни повар в белом колпаке, увидев столь странную процессию во главе с семенящим впереди толстяком Еремеем, тут же испуганно нырнул обратно, плотно прикрыв за собой дверь. Меньше знаешь – крепче спишь. Этому нехитрому правилу давно выучились все, кто работал в «Подкове» и не принадлежал к числу сторонников гатчинского Папы.

– Нужно убрать из кустов трупы Клеща и Бычи, пока их не обнаружили и не стуканули в милицию, – сказал Слава, плюхаясь на стул в кабинете директора ресторана, скидывая рубашку и разглядывая уже начавшую подсыхать рану. Еремей суетился рядом с аптечкой. Сыч-младший отправился за водой, чтобы привести в чувство тихо постанывающего Тюрю. Аркадий Петрович с каменным лицом сидел на корточках напротив предателя, курил и пускал дым тому в рожу. – И срочно послать кого-нибудь в город, предупредить Гангрену. Пусть встречает гостей не с пустыми руками.

– Жмурики в парке подождут вот его, – деловито заметил Сыч. – Потом всех разом покидаем в грузовик и отвезем к Ижоре. Я подходящее место знаю, топь сплошная. А Гангрена… его Димон насторожит. Сын, – Аркадий Петрович обернулся к вернувшемуся с кувшином воды парню, – садись на дежурный велосипед и дуй на мельницу к Верке. Скажи Гришке – пускай созывает шпану и готовит засаду. Если пьяный не в меру – унеси куда-нибудь, от греха подальше… А сам останься, схоронись и проследи, кто придет в гости. Чтобы потом мы знали, кого благодарить за подарки…

– Хорошо, батя, – кивнул боксер, протянул отцу глиняный кувшин и быстро вышел из кабинетика Еремея.

– Сейчас я ранку твою обработаю! – сноровисто суетился толстяк, прыгая возле Славиного плеча с бинтом и пузырьком йода. – Тут пустячок-с. Касательно прошла. Слава богу. Даже зашивать не понадобится. Сама через неделю заживет… Сейчас повязочку наложу… О-от так… Ага…

Едва прикрылась дверь, Сыч глубоко затянулся, затушил папиросу в удачно подвернувшемся под руку напольном цветочном горшке, выдохнул в лицо полулежащему у стены Тюри облако серого дыма и тут же резко выплеснул в физиономию предателя содержимое кувшина. Вода попала тому в нос и слегка приоткрытый рот. Долговязый сразу закашлялся. Две звонкие оплеухи, последовавшие вслед за освежающей процедурой, заставили усыпленного блондина медленно приоткрыть глаза. Один из белков – левый – был покрыт густой сетью лопнувших кровяных капилляров. Сказался крепкий удар в ухо.

– С добрым утром, пидор, – осклабился Сыч, как заправский николаевский городовой пригладив туда-сюда указательным пальцем колючие, рыжие от табака усы. – Как спалось? Кошмарики не беспокоили?! Черти?! Бесы?! Вурдалаки?!

– Я не понима… – гнусаво промычав, попытался встать Тюря, но кряжистая длань Сыча не дала ему закончить – схватила за подбородок, сдавила челюсть, словно тисками, и запрокинула продолговатую голову назад, больно стукнув Тюрю затылком о стену.

– Сейчас поймешь, сука! – угрожающе прошипел бандит. – Кстати, привет тебе. От Клеща с Бычей. С того света. Скоро ты к ним присоединишься. Но сначала ответишь мне на один вопрос. Кто еще из семьи, кроме вас троих, ссученный?! Расколешься быстро – сдохнешь легко. Вздумаешь бузить – будешь отходить к рогатому долго и мучительно. Сначала я отрежу тебе все пальцы и уши, а затем посажу в подвал, где тебя, кусок за куском, начнут заживо жрать голодные крысы! Так что выбирай, Тюря, что для тебя лучше… Ну? Язык проглотил, падло?! Я жду!!!

В сузившихся зрачках Тюри появилось и застыло, словно замерзнув, без труда расшифрованное всеми присутствующими выражение полного и окончательного осмысления ситуации. Дерьмовой ситуации, гнилой. Безвыходной. И умудренный опытом Сыч, и впервые ввязавшийся в бандитскую разборку Слава, и, кажется, даже кабатчик Еремей поняли: такой не расколется. Хоть по живому выпотроши, вывалив на колени исходящие горячим парком кишки. Бесполезняк. Тюря не был фраером. Он был уркой идейным. Про таких, как он, мусора говорят: «босяк по жизни». По призванию. По натуре. По сложившемуся раз и навсегда в далеком сопливом детстве, в грязных проходных дворах на Лиговке складу характера. Такого на испуг не взять, даже прижав к горлу холодную сталь бандитской «выкидухи». Он знал, на что шел, и знал, что с ним сделают верные вору кореша, если план устранения засидевшегося на троне старого наркомана не выгорит.

Поэтому ни Аркадий Петрович, ни сам Слава особо не удивились, когда Тюря, смачно шмыгнув и набрав полный рот соплей, харкнул Сычу на рубашку, оскалился и прошипел, словно попавший в капкан ядовитый змей:

– Поиграй на моей кожаной флейте, бля. И сглотни киселек.

По влажному от пота лицу Сыча прошла судорога. Видимо, никто и никогда еще не говорил усатому такие обидные слова. А если и говорил, то сильно жалел потом о не в меру длинном языке. До тех пор, пока оставался жив. Не слишком долго. Что именно случится сразу вслед за «последним словом» изменника, Слава понял сразу. И не ошибся.

Толкнув финальную речь, блондин Тюря прожил на свете секунд десять-пятнадцать. Ровно столько понадобилось Аркадию Петровичу, чтобы шумно перевести дыхание, быстро, но не без некой едва уловимой вальяжной основательности обхватить голову бывшего кореша за затылок, а открытой ладонью второй руки нанести короткий удар в выступающий подбородок, справа налево. Звук ломаемой человеческой шеи напомнил Славе слегка приглушенный хруст переломанного пополам чертежного карандаша. Шея Тюри выгнулась как у тряпичной куклы, голова упала набок, почти прислонившись щекой к собственному плечу. Зрелище было мерзким.

Побледневший, как снег, кабатчик громко икнул, пошатнулся и, ища опору, схватился рукой за стенку. Однако то, что произошло в следующую секунду, заставило его сначала мелко вздрогнуть, затем конвульсивно дернуться, резко перегнуться пополам и с протяжным ревом выблевать содержимое своего желудка на пол кабинета.

Свернув обидчику шею и тем отправив его к дьяволу, вслед за купающимися в адской смоле Клещом и Бычей, Сыч отнюдь не успокоился. Слишком велика оказалась клокочущая в нем злость. Скрипя зубами, угрюмый усач быстрым и точным ударом вонзил в глаза изменника растопыренные пальцы, до половины утопив их в чавкающем скользком месиве, в которое моментально превратились Тюрины зенки.