Тюремный романс - Вячеслав Денисов

– Марин, расскажите немного о себе, – попросил он, когда Марин закончил и стал ожидать реакции.

– С самого начала? – Владимир Викторович ерничать не хотел, это вырвалось само собой.

– Нет, как вы учились ездить на велосипеде, меня не интересует. Меня интересует, как вы проводите свой досуг.

– Я вообще-то шахматы люблю, – подумав, сообщил он. – На лыжах бегать.

– Вчера не бегали?

Марин стал подозревать, что произошло нечто внештатное.

– Вчера нет. – Им стала овладевать злоба. – Я чередую. Летом – шахматы, зимой – лыжи.

– А в межсезонье на ударных инструментах не поигрываете? – Игорь Матвеевич водрузил на нос очки и со всею внимательностью стал обозревать ту часть Марина, что находилась над столом. – В заведениях общепита?

– Ах, вон оно что… – яростно осклабился судья Центрального суда. – И вы ему поверили?!

– А почему мне ему не верить? Он человек, простите за тавтологию, проверенный.

– Я в суд на этого подлеца подам!.. Он гнусные сплетни распускает, негодяй, и вы доверяетесь ему больше, чем мне?!

Лукин покраснел.

– И вы смеете говорить это мне?.. А как, по-вашему, должно быть?! Я вам обязан верить больше, чем ему?! Вы когда что-то говорите, мозги напрягаете?!

Марин растерялся. Либо Лукина поразил приступ старческого маразма, либо ведется какая-то игра, посредством которой Лукин и Струге хотят сгноить его на корню. То председатель велит собирать на Струге компромат, то норовит вцепиться в лицо, едва о том зайдет речь.

– Но ведь это ложь, Игорь Матвеевич! Я никогда не был в «Огнях Тернова»!

– А я разве говорил именно об «Огнях Тернова»?

Марин растерялся, похлопал ресницами и побледнел.

– Ладно, идите, Марин. – Владимиру Викторовичу показалось, что Лукин произнес его фамилию с маленькой буквы. – И если сунетесь в суд со своим иском о защите чести и достоинства, которых у вас нет, это будет последний документ, который вы подпишете – «судья Марин». За этого человека я любому горло перегрызу. Вы поняли?

Марин ничего не понял, но сказал, что понял. А Лукин, оставшись в кабинете в одиночестве, задумчиво погрыз дужку очков.

Не на того ставил, не на того… Человек без капли совести он, этот Марин, дерзкий и бездумный. Если он и дальше будет двигаться в том же духе и его не остановить вовремя, то и на него, Игоря Матвеевича, чего доброго, малявку какую настрогает. Змею, одним словом, на груди председатель пригрел. Но Марин – не Струге. Этому рога с рогового отсека быстро сбить можно.

Вздохнув и покачав напоследок головой, Лукин надел очки на переносицу и вернулся к бумагам.

Предсмертным словам Зеленского можно было верить. Они подтверждались доводами Земцова и сложившейся обстановкой в городе. Если уж бывший милиционер ничтоже сумняшеся взял на себя два убийства, то почему он будет врать в той части, где речь шла о заказчике?

Пока Струге и Пащенко пребывали во взвешенном состоянии, Быков, казалось, не спал вообще. Есть такая группа людей. Некоторые, уходя в прокуратуру, стараются обрести свой стиль работы, выработать ритм и жить в нем, не обращая внимания на других. Другие, к которым принадлежал Быков, выискивали в бывалых сослуживцах свой идеал службы и старались придерживаться именно его. Быков наблюдал за Пащенко еще с той поры, когда Вадим трудился транспортным прокурором. Как Левенец в Центральном суде тянулся к Струге, так и Быков потянулся к Пащенко сразу, едва тот успел перешагнуть порог кабинета заместителя областного прокурора. Импонировало уже немолодому следователю то, что Пащенко, в отличие от других руководителей прокуратуры, никогда не чурался низовой работы и выезжал едва ли не на каждое серьезное преступление, подследственное прокуратуре. И не просто выезжал, как это делали, отбывая номер, другие, а работал. Не стеснялся перевернуть труп и порыться у него в карманах, побродить вокруг тела, снимая своей дорогой одеждой паутину с деревьев и пух с камышей.

И сейчас Быков видел: Пащенко «встал в стойку». По какой-то, не ведомой следователю, причине убийство Рожина тянуло зампрокурора к себе, как магнит. Не желая оставаться при этом не у дел и хоть в чем-то отставать от начальника, Сергей Быков «рыл землю». Казалось, он даже не спал. Приходил Пащенко пораньше – Быков в своем кабинете уже перебирал на столе какие-то доносы и результаты экспертиз. Уходил вечером домой – Быков еще не приезжал с выезда. Пащенко это нравилось при двух условиях: если Быков оказался на работе раньше не по причине того, что с вечера там же пил, и если он вечером ездил по делам, а не по бабам. Присмотревшись как следует к аномалии Быкова, Вадим решил, что тот либо хороший артист, либо «пахарь» на самом деле.

Придя в четверг на работу, Пащенко не обнаружил выделенную под него белую «Волгу». Ту самую, которая только что вернулась из ремонта.

– Где? – нахмурил он брови, втыкаясь взглядом в дежурившего в прокуратуре милиционера.

– На ней Быков в шесть утра выехал, – пожал тот плечами, всем видом показывая, что за подобные рокировки он не отвечает и не собирается делать это в дальнейшем.

В восемь Быков вернулся. И тотчас ворвался в кабинет Пащенко, занося с собой запах сырости, хвои и грибов. Он был бодр и свеж, чего нельзя было пока сказать обо всех остальных, до прихода которых оставалось еще добрых полчаса.

– Маслята пошли? – не поднимая головы, справился Пащенко.

– Какие маслята? – выдохнул Быков волну свежести. – А, маслята? Я встретил пяток. Но ножа не было с собой. Андреич, я нашел кровать.

Тот медленно поднял взгляд.

– Поздравляю. Ну, и как она?

– Кто?

– Та, что с кроватью.

Быков покраснел и улыбнулся.

– Вы не поняли. Я нашел, где стояла та кровать, которую привязали к ноге Рожина. В трехстах метрах от места обнаружения тела Рожина находится санаторий. Название у него такое мутное – «Тихий причал». Я сегодня с утра пораньше туда проскочил и со сторожем побеседовал. «Выморозил» у меня, негодяй, сотню, но, когда раздобрел, забыл и о страхе перед администраторшей, и о служебном долге. Одним словом, когда выпьет – себя не контролирует.

Осторожно присев на стул, он стянул с головы кепку и поискал глазами пепельницу.

– Кури, кури, – разрешил Пащенко. – Старик сегодня только к одиннадцати будет.

Выдохнув первую белую струйку, Быков не выдержал и стал говорить. Пащенко смотрел на вырывающиеся при каждом его слове порции дыма и слушал. Рассказ следователя был не длинен и не короток. Как раз тот формат информации, которую выдает профессионал, полагая, что этого достаточно и таким же профессионалам не составит труда его понять.

Около десяти дней назад санаторий, который по причине новизны своего образования еще не пользовался у отдыхающих терновцев известностью, посетила странная группа людей. Странна она была тем, что в одном из корпусов поселилось четверо мужиков, при этом с ними не было ни женщин, ни выпивки (это сторож заметил сразу, потому как не угостили, а это выходило за рамки общепринятого поведения), ни удочек, ни радости в глазах. Сняли домик и, несмотря на солнечную погоду, не выходили из него до самого вечера.